Продолжая крутить педали, она въезжала в первый день лета, и пульс у нее вел себя как-то странно. Пробиравшая до мозга костей боль предчувствия не отпускала ее всю дорогу назад.

Через два дня Вик собиралась выйти из дому, чтобы съездить на байке к Вилле — у нее была последняя возможность повидаться со своей лучшей-подругой-навеки, прежде чем Вик и ее родители отправятся на шесть недель на озеро Уиннипесоки, — когда услышала, как мать на кухне сказала что-то о мистере Югли. Его имя, едва прозвучав, вызвало у Вик чуть ли не сокрушительное чувство слабости, и она едва не рухнула. Выходные она провела не особо думая о мистере Югли, что было нетрудно: весь субботний вечер Вик пролежала с такой сильной мигренью, что у нее было чувство, будто ее вот-вот вырвет. Особо ожесточенной была боль за левым глазом. Он, казалось, готов был лопнуть.

Она снова поднялась на крыльцо и стала рядом с кухней, прислушиваясь, как мать болтает с кем-то из своих подруг, Вик не знала, с кем именно. Она простояла почти пять минут, подслушивая телефонный разговор матери, но Линда больше не упомянула имени мистера Югли. Она говорила: «Ой, беда-то какая и бедняга», но имени не называла.

Наконец Вик услышала, как Линда положила трубку на рычаг. За этим последовало постукивание посуды и плеск воды в раковине.

Вик не хотела знать. Она боялась знать. В то же время она ничего не могла с собой поделать. Вот так все просто.

— Мам? — спросила она, просовывая голову в кухню. — Ты, кажется, говорила что-то о мистере Югли?

— Хм? — переспросила Линда. Она стояла к ней спиной, одетая в потрепанный розовый халат, с завязанными в пучок волосами. Когда она наклонялась вперед, голову ей омывал солнечный свет и светло-каштановые волосы делались прозрачными, как стекло. — Ах да. Он сорвался. Подобрали вчера вечером рядом со школой — он кричал на нее как сумасшедший. Был в завязке целых тридцать лет. С тех пор — ну, с тех пор как решил, что больше не хочет быть пьяницей. Бедняга. Дотти Эванс сказала, что сегодня утром он был в церкви, рыдал там как ребенок, говорил, что бросит работу. Что никогда не сможет вернуться. Смущен, я думаю. — Линда взглянула на Вик и озабоченно нахмурила лоб. — Ты в порядке, Вики? Ты все еще неважно выглядишь. Может, тебе лучше остаться?

— Нет, — странным, глухим, как из бочки, голосом сказала Вик. — Мне надо выйти. Подышать свежим воздухом. — Помолчав, она сказала: — Надеюсь, он не уйдет. Он в самом деле хороший дядька.

— Так и есть. И любит всех вас, детишек. Но люди стареют, Вик, и за ними надо присматривать. Все части изнашиваются. И тело, и разум.

Поехать в городской лес означало сделать крюк — гораздо более прямой путь к дому Виллы проходил через парк Брэдбери, — но не успела Вик вскочить на велосипед, как решила, что ей нужно немного поездить по окрестностям и поразмыслить, прежде чем с кем-либо видеться.

Какая-то часть ее чувствовала, что не следует позволять себе думать о том, что она делала, что могла делать, об этой невероятной, озадачивающей способности, которой обладала только одна она. Но сейчас эта собака сорвалась с цепи, и требовалось время, чтобы загнать ее в угол и снова посадить на цепь. Ей снились сны наяву о дыре в мире, о том, как она ездит через нее на байке, и только безумец мог бы вообразить, что нечто подобное возможно, — если не считать того, что мистер Югли видел ее. Мистер Югли видел ее, и из-за этого в нем что-то сломалось. Что-то взбрыкнуло в нем, вылезая из-под трезвости, и заставило его бояться возвращения в школу, туда, где он проработал более десяти лет. Туда, где он был счастлив. Мистер Югли — бедный старый сломленный мистер Югли — служил доказательством того, что «Короткий путь» реален.