Аллан чувствовал, как ощущение благополучия теплой волной распространяется по телу. Сытная, обильная еда и крепкая водка горячили кровь, он не отрываясь смот­рел на Мэри. На Мэри, которая сидела по другую сторону костра и разговаривала с Феликсом. А должна была бы именно сейчас сидеть возле него.

Было уже далеко за полдень. Солнечный диск погрузился во мглу за Сарагоссой. Реактивный самолет провел бледно-розовые полосы у них над головой; высоко-высоко в небе отливал пурпуром и золотом его блестящий фюзеляж. Смайли вдруг вскочил на ноги, замахал руками и заорал:

— Смотрите!

Он имел в виду самолет. Самолет и полосы, которые тот оставлял за собой, рисуя в небе магические узоры.

— Когда бы я ни увидел в небе эту дьявольскую штуковину, мне хочется сбить ее,— прорычал Смайли, изображая на пальцах, будто стреляет из автомата; он кричал и прыгал, исполняя что-то среднее между пантомимой и боевым танцем дикарей под непрерывно меняющимся узором, который рисовал далекий самолет. Его буйство оказа­лось заразительным; скоро все вскочили на ноги, радостно кричали, вопили, показывая на самолет, и танцевали вокруг костра с поднятыми над головой руками. После обиль­ной еды и крепкой кавы они упивались внезапно обретенной свободой от тягот земных. Они танцевали друг возле друга, и каждый на свой лад выражал то облегчение, кото­рое он вдруг испытал, словно сбросил с плеч какое-то тяжкое бремя. Ими овладевало и их отпускало буйство в едином ритме с танцем и криками, которые становились все неистовей, а потом затихали, словно в изнеможении.

В какой-то момент Аллан и Мэри оказались настолько близко друг возле друга, что он схватил ее за руку и прошептал:

— Сегодня вечером ты придешь ко мне...

Эти слова отнюдь не были пьяным бредом, сватовством захмелевшего мужика; это было совершенно всерьез, это была мольба о счастье; сейчас, когда его желудок был наполнен вкусной сытной едой, а кровь стала густой от выпитой водки, он знал, чего хотел, знал, что ему было нужно... Ему была нужна она, нужна эта женщина, что­бы она всегда находилась рядом, нужна она вся, ее тело, ее практическая сметка, и это стало необходимостью всей его жизни; в этом у него не было никаких сомнений...

— Ты придешь ко мне, слышишь!

Она улыбалась ему, показывая свои выщербленные зубы, улыбалась, но стара­лась держаться от него на расстоянии, не слишком близко, она все улыбалась, но за­ставляла его ждать, заставляла просить...

— Ты уверен в этом?

И он, задыхаясь от возбуждения, почти готовый взорваться, говорил:

— Да! Да, Мэри! Сегодня ночью ты придешь ко мне!

— Правда? Ты так в этом уверен?

Она танцевала вокруг него, такая доступная и недосягаемая, покорная и непри­ступная, обнажая зубы в улыбке и напрягая руку, которую он держал. Она знала, как вести себя с мужчинами, которые не умеют владеть собой. Но он победил, он оказался сильнее, и она поняла это — смиряясь, мягко проскользнула мимо него и шепнула:

— Теперь успокойся...

Это было обещание или предостережение, пока остальные прыгали и плясали в диком боевом танце, а Рен-Рен улыбался во весь рот и подбрасывал дрова в костер, и даже Феликс, захваченный этим безумием, топтался на месте, подпрыгивал и одновре­менно издавал какие-то высокие пронзительные звуки, похожие на птичьи голоса...

И она пришла к нему, когда стемнело и все остальные разошлись по домам.

Потом Аллан лежал и чувствовал, что больше не одинок в этой темноте, в этой бездонной изначальной кромешной тьме, которая каждую ночь останавливала само Время на Насыпи.

Робинзоны на городской свалке

(послесловие Эдварда Араб-Оглы)

22 апреля 1977 года из скважины, пробуренной на платформе Браво в норвеж­ском секторе Северного моря, вырвался на свободу мощный нефтяной фонтан, взмет­нувшийся на шестьдесят метров в высоту.