Но теперь она была подготовлена, теперь знала, что это значит,— она через это прошла. И кроме того, они с Алланом во многих отношениях стали значительно ближе АРУ^Г APyryi ^чем были раньше. Даже теснота фургона как-то объединила их. Сама об­становка, в которой они очутились, требовала сотрудничества, создавала непосредст­венную зависимость каждого от общих усилий. И тем не менее Лиза чувствовала, что в каком-то смысле ее новая беременность касается прежде всего ее самой.

Она украдкой наблюдала за Алланом, когда он работал. Она видела, что он тру­дится не покладая рук несмотря на жару, чтобы обеспечить их всем необходимым. Аллан работал до изнеможения. Он похудел. Не так-то просто было здесь найти что-нибудь съедобное, когда все портилось за какие-нибудь несколько часов. Но хлеба у них было вдоволь, огромное количество твердого как камень хлеба, который можно бы­ло мочить и есть или молоть, а крошки печь на противне, как «пирожное». Кроме то­го, у них были консервы, шоколад и другие продукты, которые Аллан покупал на свое жалованье в лавке у Свитнесса. И еще у них были фрукты, главным образом по­битые при перевозке апельсины, на которые Аллан однажды случайно наткнулся. Он выбрал наименее испорченные и притащил домой, весь мокрый от пота и липкого фруктового сока, окруженный огромным роем мух.

Случалось, что Лиза по целым дням не видела мужа, который уходил на разведку в отдаленные районы Насыпи; нередко он возвращался таким изнуренным, что тотчас же падал и засыпал мертвым сном. Решая все эти задачи, Аллан даже возмужал, стал как бы сгустком могучей энергии, которую отдавал всю без остатка на то, чтобы сде­лать жизнь жены и сына мало-мальски сносной; Лиза же редко отлучалась из дому, в основном занималась приготовлением пищи, убирала в фургоне и вокруг него (как и раньше, с этим у нее не очень ладилось) и приводила в относительный порядок одежду. Роль каждого из них в обществе, как и разница в радиусе действия, стала особенно заметна здесь, на Насыпи, и это ярко выраженное различие между их функ­циями и способностями (едва ли от Лизы было бы много пользы, даже если бы она пошла с Алланом на поиски еды или вещей, которые можно пустить в оборот, по­скольку она не отличалась ни силой, ни выносливостью...), различие, которое еще бо­лее подчеркивалось ее нынешним состоянием, воздвигало непреодолимую стену между его жизнью и ее жизнью. Теперь стало так очевидно, что делает он и что делает она, за что отвечает он, а за что — она. Словом, за беременность и рожде­ние детей ответственность целиком и полностью ложилась на нее... Поэтому Лиза почти инстинктивно маскировала свое состояние, стараясь не показать, что с ней про­исходит, а когда слабость и тошноту становилось невозможно скрыть, она жаловалась на жару и духоту.

Она до сих пор помнила огромный зал ожидания в Центральной больнице, где она лежала и долгие часы боролась со страхом и нарастающей болью, пока ей нако­нец не нашлось место в переполненном родильном отделении....

 А потом продуваемая сквозняком тесная квартирка на Апрель авеню (когда бы ее мысли ни возвращались к Апрель авеню, ее неизменно пробирала дрожь, как при воспоминании о чем-то очень неприятном), худенькое болезненное тельце Боя, его по­стоянные простуды и воспаления уха, его блестящие, вечно молящие о чем-то глаза.