Закрыв рукой лицо так, что остались только глаза, Аллан приблизился к трупу. Зловоние сжимало виски еще сильнее, чем жара. Он сосредоточил взгляд на мундире, стараясь не видеть всего остального. Аллан осторожно просунул ладонь за клапан нагрудного кармана и, задержав дыхание, начал двумя пальцами ощупывать его. Пусто. Выругавшись, он вытащил руку. Чтобы залезть в другой карман, ему нужно было подойти к трупу еще на один шаг ближе. Рука мертвеца лежала на груди, закрывая другой карман. Ее надо было убрать. Аллан осторожно толкнул ее, но она не стронулась с места. Содрогаясь от отвращения, он толкнул посильней, рука сдви­нулась и медленно, словно сама по себе, сползла вниз, вытянувшись вдоль бока. Аллан торопился, чувствуя, что долго не выдержит. Запустив пальцы в карман, он нащупал какой-то плоский предмет; еще секунда — и он выудил маленький футляр из целлофана. По нему бегали муравьи, переползая на руку Аллану, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять главное: это было то, что он искал,— из футляра торчал утолок удостоверения личности. Теперь у него в руках было мощное оружие!

И тут с трупом что-то произошло. От движения мертвой руки и его собственных резких, нетерпеливых движений мундир, на котором не было пуговиц, вдруг рас­пахнулся. Парализованный отвращением, Аллан с ужасом смотрел на вздувшийся живот, возникший между поясом брюк и тем, что когда-то было рубашкой. Чудовищно огромный, он вылезал из-под одежды, а внизу, как раз над тем местом, где нахо­дился пояс, зияла рана, черная, с синевато-лиловыми краями в форме большого серпа, длинный разрез, протянувшийся под пупком до самого бока.

По дороге домой Аллан время от времени ощупывал целлофановый футляр и прикидывал, сколько времени мог пролежать здесь полицейский. Джозеф Бин — так значилось в удостоверении личности. Аллан ничего не понимал в подобного рода вещах, однако здравый смысл подсказывал, что разложение и гниение протекают довольно быстро в такую жару. По-видимому, он лежит здесь примерно неделю, может быть, немного больше, может быть, немного меньше. Первый раз Бой притащил домой пуго­вицы около двух месяцев назад, значит...

Внезапно Аллан увидел неподалеку две фигуры. Не успев сообразить, в чем дело, он машинально присел на корточки, чтобы его не заметили. Когда он повернулся к шедшему позади Бою, чтобы предупредить его об опасности, оказалось, что мальчик уже спрятался за кузов старой машины. Неужели малыш первым увидел этих людей? Неужели он зорче, бдительнее, чем отец?

Феликс и Рен-Рен шли друг за другом вдоль колеи, которая вела к воротам. Феликс шел впереди размеренным шагом. Он был в том же костюме, что и утром, и вдобавок еще в шляпе. Издали его можно было принять за конторского служащего или коммерсанта. «Как увязать с этим обликом труп Джозефа Бина? — подумал Аллан.— Какая может быть тут связь?» В том, что такая связь существует, Аллан нисколько не сомневался: Бой подбирал пуговицы от мундира, и они застали его врасплох. Или он застал их врасплох, когда они что-то делали возле трупа.

Рен-Рен шел в нескольких шагах позади брата в своем широком черном пальто и в сапогах; руки его свободно раскачивались в такт шагам, сильные и ловкие; шаг у него был легкий и пружинистый несмотря на неудобную обувь. Он двигался легко, как хищный зверь. И внезапно Аллан понял, что в Рен-Рене внушало ему такой страх: хищная ловкость, первобытная естественность, сквозившие в каждом, его движении, огромная физическая сила и необыкновенное самообладание, которые он буквально излучал. Аллан видел в этом что-то нечеловеческое, что-то напоминавшее ему тех ко­шек в деревне — дикое, хищное и своевольное, нечто такое, что, он чувствовал, нет, знал, может обрести власть, если люди забудут о самодисциплине, махнут рукой на всевозможные запреты и станут жить импульсивной и «естественной» жизнью в «ес­тественном» состоянии на лоне природы.