В паузах между музыкально-балетными феериями актеры говорили негромко, точно боялись поторопить развязку, но к концу первого акта их голоса зазвучали пронзительнее и громче - как будто антракт означал гибель всего окружающего. Герой произнес воодушевленную трагическую речь, подобно прокурору, вдруг заговорившему о любви. Потом заметались лучи - красные и белые, тревожно и неистово, актеры бросались друг на друга в световых фонтанах. Схватка разлучила влюбленных, и смерть расставила все по прежним местам.

Стремительность действия поначалу завораживала Андрея. Казалось невозможным делать то, что делали актеры Инаковского - летать по хрупким конструкциям, взмывать вверх и пикировать вниз, спрыгивать на выдвижные мостики, падать, вскакивать, снова падать. Андрей едва не зажмуривался, когда мертвенный синий свет сменялся розовым,

/вселяющим надежду?/

и красный вспыхивал перед тем, как на полсекунды воцарялась черная ночь, потом так и не изгнанная из углов.

Огни полыхали, сердца людей на сцене стучали - где надо, сильнее, а где не надо, слабее. Белые нейлоновые тела (призраки?) пугали зрителей, уверенно перемещаясь в воздухе. Не хватало капельки крови... Чей-то беззубый шамкающий рот проглотил слишком много чужого воздуха и отделил мысли от чувств.

Первый акт завершился, и зал рукоплескал стоя.

Зажегся свет, огромный, преисполненный тепла, свет единственной многотонной люстры,

/спрута/

нависшей над залом. Зрители расходились, устремлялись в буфет по принципу "раз другое, то непременно лучше", обменивались впечатлениями о спектакле.

Андрей стоял возле своего кресла. Он тоже только что аплодировал, и тоже стоя, что его несколько удивило. В поисках знакомых, которые могли присутствовать в театре, он огляделся, не зная еще, для чего ищет их: чтобы направиться к ним или напротив, загодя отойти прочь. Но этот вопрос так и остался умозрительным: знакомых не оказалось.

Со всех четырех сторон невидимые преграды окружали Андрея, как прозрачные плоскости аквариума. Интонации человеческой речи путали его слух, взгляд ничего не прояснял, сердце стыло. Он двинулся вдоль ряда кресел и вдруг испытал почти физическую боль, как от удара лбом о толстое стекло. К счастью, иллюзия не отличалась долговечностью. Но где-то внутри, в душе или в её материальном воплощении, приоткрылись робко заслонки второго зрения.

Андрей смотрел на выбритого надушенного мужчину, развлекающего свою даму анекдотами. Из кармана пиджака мужчины торчала дорогая авторучка, вроде куриной кости у булгаковского персонажа. Андрей знал, что этот человек, довольно высокопоставленный чиновник, сегодня подписал вот этой самой ручкой бессмысленный, зато раболепный приказ, лишающий многих людей куска хлеба. Откуда знал? Второе зрение подсказало. Чиновник мог воспротивиться, взбунтоваться против инстанций, но он лоялен и сыт... А дама его светилась радостью и богатством.

За несколько рядов от чиновника двигались молодые женщины с достоинством английских аристократок, Их тела, соблазнительно пахнущие продажной любовью,

/ второе зрение сопровождалось вторым обонянием/

стоили недешево, и они могли позволить себе часто ходить в театр. А старик с честным и мужественным лицом, военной выправкой, сверкал глазами, что-то бормотал... Андрей с ужасом увидел кровь на его руках. Костюм старика преобразился в ладно сидящую, перетянутую поскрипывающими ремнями форму НКВД... Да это не старик, а юный темноволосый лейтенант! И возле него - такой же молодой, красивый, одухотворенный поэт, у которого все впереди.

(Впереди у поэта были бездарные сборники, номенклатурная должность в Союзе Писателей, травля Пастернака, изгнание Солженицына и ложь - целые моря, океаны лжи).

Группа несвежих, зато очень ярко одетых дам, имеющих отношение к торговле, ледоколом прокладывала путь к буфету, и Андрей последовал за ними. Жесты торговых леди выдавали их комфортное самочувствие - одинаково и всегда комфортное и в театре, и в бане, и в ресторане, и в руководящем кабинете.