— Я вообще интересуюсь поэзией, — уклончиво ответил я, поднимая голову.

Обладательница бледной руки с любопытством смотрела на меня сквозь стекла больших очков в темной оправе.

— Вы поэт или что-то в этом роде?

— В этом роде, — кивнул я, подумав про себя, что «в этом роде» может означать лишь одно: поэт, но бездарный.

— Я тоже люблю поэзию, хоть и не поэтесса. Я преподаю литературу. Французскую.

«А мне-то что?» — мысленно отозвался я на ее сообщение и только тогда заметил, что незнакомка и впрямь говорит на безупречном французском, не делая ненужных «лиэзон» и не съедая окончаний, — словом, на том французском, который у самих французов не в ходу.

— Вы иностранка?

— Да… Скорее так…

«Что-то в этом роде», «скорее так» — она явно избегала точных определений.

— Собственно, я американка, но мама у меня француженка. И я всю жизнь мечтала побывать в Париже…

— Выходит, ваша мечта осуществилась.

Она продолжала, словно не расслышав моих слов.

— Знаете, поездка из Вермонта в Париж скромной учительнице не по средствам. Я столько лет экономила, столького лишала себя, чтобы наконец…

— Осуществить свою мечту, — подсказал я.

— … испытать разочарование.

— Отчего же?

— Скудно, грязно, люди вульгарны и грубы, а в кафе с тебя берут вдвое за какой-то несчастный бифштекс только потому, что тут была обезглавлена Мария—Антуанетта.

— О, не только поэтому. Тут еще была застрелена Мата Хари.

— Да, да, по милости Марии-Антуанетты и Маты Хари вас обирают всюду, где только можно, а если вы случайно дадите мало чаевых, вас тут же обругают…

На ее лице было написано такое детское разочарование, которое напомнило мне мое собственное, когда много лет назад вместо золотых и хрустальных дворцов я увидел перед собой черное полусгоревшее здание.

— Разве в Америке лучше?

— Да… По крайней мере в том, что касается чистоты и комфорта… Но даже если и не лучше, ведь мечтаешь поехать туда, где иначе, лучше, где люди думают не только о деньгах и выгоде…

— В этом городе собраны огромные духовные богатства, — назидательно напомнил я.

— Богатства есть и в книгах. Ради духовных богатств незачем ехать в Париж, достаточно дойти до школьной библиотеки.

Американка продолжала излагать свои критические замечания, а я слушал ее и думал о том, что день клонится к вечеру и она, наверно, так же, как и я, с утра бродила по городу и теперь сидит тут усталая, расстроенная, имея в перспективе лишь возвращение в мрачную, низкопробную гостиницу, об особенностях которой она уже успела мне сообщить, и потому, наверно, она и не спешит возвращаться под крышу, а предпочитает сидеть на набережной и болтать с незнакомым человеком.

— Знаете, — сказал я ей, — Париж похож на тех женщин, которые с первого взгляда не производят впечатления, но постепенно очаровывают. Сначала думаешь «ничего особенного», но чем больше всматриваешься, тем яснее становится, что в этом «ничего особенного» есть нечто неотразимо привлекательное…

Она, должно быть, вообразила, что я имею в виду женщин ее типа, потому что оживилась и принялась объяснять, что у подобных женщин за непритязательной внешностью таятся какие-то иные чары, тогда как Париж таит за своими закрытыми ставнями лишь тягостный семейный быт или же преступность и проституцию, и лучше за закрытые ставни и не заглядывать.

— Купите побольше открыток, — посоветовал я.