Магазин, к которому мы подъехали, на довольно пустынной улице возле площади Республики, тоже казался пустым, чтобы не сказать «пустующим». В витрине приютилось несколько допотопных фотоаппаратов, а внутри было почти совсем темно. Жак ввел меня в магазин, небрежно кивнул человеку, находившемуся в глубине помещения, и приподнял вделанную в пол крышку люка:

— Сюда! Осторожнее!..

В том, что касается качества и обилия товара, подвал оказался полной противоположностью магазину. Тут были собраны всевозможные ультрасовременные модели оптики и фототехники, главным образом западногерманского производства.

— Выбирайте, — произнес Жак, сопровождая свои слова царственным жестом.

Я походил, посмотрел, делая вид, будто выбираю, потом капризно произнес:

— Не вижу «Лайки».

— Зачем вам «Лайка»? Есть «Контарекс», «Роллейфлекс», «Линхоф»…

— Да, но мне нужна «Лайка».

Никакая «Лайка» не была мне нужна, но этот подвал был явно складом контрабанды, и я не имел никакого желания лезть в эту кашу.

— Хорошо, будет у вас «Лайка», — без тени раздражения ответил Жак.

— Какой же доход дает вам контрабанда? — спросил я, когда мы вышли из магазина и двинулись вверх по тихой улочке.

— Я занимаюсь только сбытом.

— И сколько вам платят за риск?

— Достаточно, — уклонился он от ответа. И, помолчав, добавил:

— Остальное я добираю за карточным столом.

— Если надо «добирать», значит — недостаточно.

— Для меня одного — достаточно… Но у меня в Тель-Авиве дочка. Надо регулярно ей сколько-то посылать. И, главное, надо откладывать, чтобы потом взять ее сюда, ко мне.

Он вынул из бумажника несколько карточек, выбрал одну и протянул мне:

— Вот, последний снимок. Позавчера получил. Девочке уже десять…

Девочка была вылитой копией отца. Но у ребенка выражение чистоты и даже грусти не удивительны, в особенности, когда он живет без родителей.

— А где же ее мать?

— Откуда я знаю? Уехала куда-то, еще раньше меня. Хорошо, что мои старики еще живы.

Месяц или два спустя я вновь увидал его. Вернее, он увидал меня и остановил машину у тротуара. Потому что на сей раз он сидел в машине, и не один, а с дамой — новехонькое белое «рено» и не столь уж новехонькая дама, тоже белая, с напудренным лицом и вытравленными перекисью волосами. Сам Жак являл собою верх элегантности в стиле ночных кварталов: бежевый костюм в широкую полоску, шоколадного цвета рубаха и светлый галстук.

— Салют! — он царственно вскинул руку.

— Карты или что другое? — поинтересовался я.

— Конечно, карты. Куда вас подбросить?

— Поехали на Елисейские…

— Отлично. И мне туда же. Знаете, у меня есть симпатичные приятели в одном этаком доме…

— Карты или что другое? — снова полюбопытствовал я.

— Конечно, карты.

— Да ведь игорные дома запрещены?

— А это не игорный дом! — обиженным тоном возразил Жак. — Поедем — сами увидите. Считайте себя приглашенным.

Дама на протяжении всего разговора сидела с каменной физиономией, похожая на большую белую куклу. Я решил бы, что она неживая, если бы, когда нас друг другу представили, она не осчастливила меня короткой заученной улыбкой.

— Значит, говорите, не игорный?

— Конечно, нет! Ничего похожего.