Он умел, только у колонны стояла бывшая жена и сверлила маленькими ненавистными глазками, словно давая понять: «Согласись, я мы посмотрим!» Разошлись два года назад, он устал от ее наглости, хамства и ненависти, работали вместе, в разных отделах, ей всегда казалось, что его ценят не по уму и отмечают не по заслугам. «И я, и многие работают не хуже, а ты просто любимчик, но — ничего, за всяких-разных вот-вот возьмутся…» Он не хотел, чтобы у Любы были неприятности, но как томительно, как грустно звучала мелодия, и сколько — вопреки этой грусти — было в ней надежды, я он пошел танцевать, наплевав на бывшую жену и последствия. Что ж, они не замедлили…

А Герасимов снова вспомнил Зину и подумал, что обязательно станцует с ней под эту музыку — когда все кончится…

Они переглянулись, нужно было уходить, Герасимов, выбираясь из сна, примирительно улыбнулся: «А что, вроде они вполне нормальные люди, даже страшно…»

Километров через пять, на фоне закатной полоски неба увидели ломкий контур опрокинутых и сгоревших грузовиков. Их было три: «ГАЗ-5», со следами пулевых пробоин в бортах, выбитыми стеклами, в одном привалился на баранку мертвый шофер. Вокруг в разных позах — остались, как застигла смерть, — женщины, их было пятеро, в летних платьях, с дорожными сумками, на одной, самой пожилой на вид, — вспучился огромным пузырем командирский макинтош. Чуть дальше — дети разного возраста, обошли всех: несмотря на очевидность — надеялись: вдруг кто-нибудь жив, ранен только? Нет, все были мертвые, самому старшему — лет десять. Фаломеев исходил все вдоль и поперек, прикинул что-то, объяснил — слишком спокойным голосом: «Десантники… Сидели в засаде, ждали. Вот — дождались…» — «Гады какие…» — давясь не то ненавистью, не то вдруг нахлынувшим ужасом, проговорил Герасимов, Фаломеев оборвал: «Чего их оценивать словами… Они — люди, мы — недочеловеки. Их убивать надо. За одного — десятерых, не дай Бог в силу войдут…» — «То-то ты Риттера отпустил». — «Мы отпустили. Жалеешь?» — «А-а…» — «Детский дом, наверное…» — ни к кому не обращаясь, сказала Тоня. Фаломеев странно посмотрел: «Дай-ка твои документы… — перелистал паспорт, разрешение на въезд в погранзону, повернулся к Герасимову: — У тебя — что?» — «Удостоверение личности, комсомольский билет, а что?» — «А то, что документы спрячь — под подкладку пиджака шит под стельку ботинка…» — «У меня гимнастерка и сапоги». — «У шофера возьми… — Вернул Тоне паспорт и тщательно, на мелкие клочки порвал разрешение. Достал свое и тоже порвал. — Не удивляйся. С женой командира Красной Армии они церемониться не станут. Чего ждешь? — повысил голое, обращаясь к Герасимову. — Помочь?» — «Сам… — Герасимов вытащил убитого из кабины. — Великовато будет…» — «Великовато — не узко, поторопись». — «Что ж, браток, прости…» — Герасимов натянул брюки, пиджак, ботинки. Майку оставил свою, армейскую. «Весь маскарад сводишь на нет, — заметил Фаломеев. — Дай-ка документы…» Шоферу было тридцать два, по национальности — украинец, темный шатен, судя по фотографии. «Не очень похож… Рубашку тоже переодень». — «Она в крови». — «Переодень, если жить хочешь!» Герасимов снял пиджак — он был ему заметно велик, как и брюки с ботинками, и, морщась, стал надевать рубашку.