|
И, когда выпивоха под стол храпеть завалился, я, видя, как начали мои ребятишки переглядываться да перемигиваться, по столу кулаком стукнул и как рявкну: «Ша! Нечего вам тут, соколики, крылья расправлять да клювы вострить. Слышали, что этот пройдоха про жреческую охрану говорил да про тайные ловушки в храмовых подвалах на пути к вожделенному златоперому сокровищу? Это вам не одинокого караванщика тряхануть и не трусливого купчишку взять за упитанную… хм… поясницу! Попробуй еще найди этот храм — он же весь из себя такой тайный да запретный! Его местная стража уже вон сколько сотен зим отыскать не может, а вы с наскоку надеетесь, да за одну ночь?! Нет, братцы-соколы, не для нашего отряда это дело. А дело это — для одного человека. Ну, двух от силы, если второй не особо под ногами путаться будет».
Так и порешили. Нет, поначалу-то они, конечно, поспорили — но больше для порядка. Они ведь знают, что как я сказал — так и будет. И спорили-то больше о том, кто из них со мной пойдет на это рискованное дело. Очень все хотели, чтобы я именно их выбрал. Все кричали «Меня возьми! Меня!». Один Унгиз не кричал. Я потому его и взял. Зачем мне на тайном деле такие вот кричальщики? А вся хитрость была в том, что я придумал, как так сделать, чтобы жрецы меня сами в свой тайный храм к сокровищу привели, и сами же передо мною все ловушки бы разоружили. Эти жрецы, они для своего кровожадного божества постоянно жертв искали. Просто хватали ночью случайных людей на улице, тех, кто победнее да побеззащитнее — и на кровавую расправу. В Сабатее к тому времени ни одного нищего бродяги не осталось — кто сбежать успел, а кого и Павлину скормили. Да что бродяги! Там и порядочному-то человеку без солидной охраны на улицу ночью выйти — верная смерть! Вот я и стал такого смертника изображать, шляясь по сабатейским улицам в самое глухое предрассветное время. Иду себе, пошатываюсь, иногда даже песню какую горланю, словно запойный гуляка, подрастерявший последний разум на дне кувшина. Шумлю, гремлю, одет подходяще — плащ самый светлый выбрал. Короче, все делаю, чтобы даже издалека меня хорошо всем видно и слышно было. А Унгиз следом крадется, одетый как для тайной разведки — в шаге пройдешь и не заметишь. Недолго мы погуляли. На вторую же ночь меня и загребли. Выскочили из переулка четверо в темных балахонах и навалились разом. Даже оглушать не стали, натянули мешок на голову, опрокинули, схватили за руки да за ноги и шустро так куда-то потащили — я даже пикнуть не успел. Ну а я, стало быть, висю себе, хриплю, пьяного изображать продолжаю и надеюсь на то, что Унгиз дорогу запомнит. Он малый с понятием. Проволокли меня по каким-то ступенькам и переходам, да и бросили. Сыростью потянуло. Слышу, один из похитителей говорит другому: «В таком состоянии из него ничего не выйдет. Пусть сперва проспится». Я уже даже и приуныл было — думаю, вот сейчас здесь бросят, и плакали мои надежды на сокровище. Но тут второй похититель, да будет к нему милосердно божественное семейство за его доброту и заботливость, и говорит: «Хорошо, пусть проспится. Только давай сначала его отнесем в ритуальную залу, чтобы потом, с проспавшимся-то, мучиться по дороге не пришлось!» И снова меня поволокли. Но на этот раз не так далеко. И бросили не на земляной пол, а на гладкий и холодный камень. Я немного пошебуршился и затих, похрапывая. А сам прислушиваюсь. Слышу — ушли. Ну, я еще немного полежал — вдруг, думаю, не все ушли, оставили кого для пригляду? Человек, как бы он неподвижно ни стоял, обязательно себя выдаст каким-нибудь случайным звуком, хотя бы дыханием. Но в зале тихо было. Ну, тогда я мешок с головы стянул, осмотрелся. Ритуальная зала у них оказалась не такая уж и большая — шагов по десять-пятнадцать вдоль каждой стенки, в некоторых деревенских храмах и поболее будут. |
