Конан обвел взглядом двор и сразу же обнаружил главу своей Малой стражи — тот как раз заканчивал что-то почтительно нашептывать Закарису, склонившись почти что к самому его уху. Вот он договорил, поклонился и выпрямил спину, бросив быстрый взгляд в сторону Конана. Закарис повернул голову в ту же сторону, встретился с Конаном взглядом и утвердительно кивнул. Брови его при этом были слегка приподняты, выражение лица — задумчиво. Королю Аквилонии на какой-то миг показалось, что в глазах военачальника отразилась удивленная радость и даже странное облегчение, но в следующее мгновение тот уже отвернулся.

А тут еще и объявили новый поединок. На этот раз — на мечах. Услышав имена заявленных поединщиков, Конан насторожился и на какое-то время забыл и про Закариса, и даже про Квентия.

Потому что объявленными соперниками в первом бою оказались Селиг и Рахам.

А когда он увидел, чем именно Рахам вооружен, он даже дышать на какое-то время забыл…

Рахам вышел на арену первым и теперь стоял, рисуясь и слегка покачиваясь. То ли был он действительно сильно пьян, то ли умело изображал подобное состояние. Селиг задерживался, и пока что восторженные вопли доставались одному Рахаму. Он принимал их с удовольствием, раскланиваясь в разные стороны, сверкая драгоценными доспехами и опираясь огромными руками на рукоятку поставленной перед собой секиры. Конан смотрел на эту секиру, не отрывая взгляда.

Вообще-то ратный устав никому не возбраняет пользоваться во время дружеских поединков — а тем более в бою потешном — любым оружием, в том числе и боевым. Но местные в большинстве своем отдавали дань несерьезности сегодняшних поединков, и потому и оружие выбирали тоже не слишком серьезное — легкие сабли или короткие слегка изогнутые мечи, чуть ли не ученические по виду, иногда дополняя их трехзубцовым кинжалом для левой руки. Боевая секира в здешних краях — вещь достаточно необычная.

Особенно — секира гномьей работы…

Вопли между тем усилились — на арену выбрался Селиг. Двое слуг тащили за ним огромные ножны — похоже, молодой король Шушана на этот раз решил выступить с большим двуручником. Не самый удачный выбор при его довольно-таки среднем росте и не слишком-то мощном телосложении. Двуручники и так-то не отличаются скромностью размеров, а этот, судя по длине ножен, вообще был гигантом — длиной шага в два, и не мелких шага. Если такой вертикально поставить — наверняка окажется выше своего владельца. И тяжелый, похоже, не зря же двое слуг понадобилось. В Селиге же как-то совсем не угадывается мощи, необходимой для свободного и умелого обращения с такой убийственно тяжелой штукой. К тому же — против гномьей секиры. Интересно, какой клан ее делал?

Рахам тем временем вскинул руку, приветствуя своего соперника и побратима. Смертоносная плоскость серпообразного лезвия чуть шевельнулась, и в свете факелов темными гранями четко выделились руны клейма. Конан внутренне ахнул.

Он слишком хорошо знал — и это клеймо, и то, на что способно помеченное им оружие.

Время словно замедлилось, гул голосов отдалился. Селиговский двуручник против такой секиры — что ореховый прутик против боевого клинка. Вплетенное в остывающий металл во время ковки заклинание любую сверхпрочную сталь разрежет, словно горячий нож — масло. И даже зарубки на лезвии не останется. Такое оружие — слишком большая ценность для того, кто собрался просто немного поразмяться…

Из этого следует три возможных вывода.

Первая возможность — Селиг просто-напросто глуп и не знает, чем вооружен его противник. Или же это он сам пытался вооружить Рахама как можно лучше для убедительного исполнения намеченного фарса — и слегка перестарался. Что тоже, кстати, об излишнем уме не свидетельствует. Либо же все он отлично знает, просто намерения его несколько изменились со времени последнего доклада гленноровского шпиона.