— Дурак! — завизжал Селиг, лицо его перекосилось и стало некрасивым — Дурак! Что же ты наделал!!!

— Ложись! — успел крикнуть Конан, пытаясь вскочить, но запутался в пледах и занавесках, а тут еще у подлого креслица подломилась ножка, и он окончательно рухнул куда-то назад, утонув в ворохе тряпок и деревянных обломков. А дальше уже кричать начали все.

Молчали только цыгу.

Тот, который воспользовался кинжалами и потому сохранил при себе мечи, легко вскочил на стол и пошел по нему, аккуратно и быстро срубая головы тем зрителям, что не успели или не захотели броситься врассыпную. Ему пытались преградить путь трое обычных стражников, но он только небрежно отмахнулся, даже не замедлив своего продвижения, и еще три тела повалились на залитую кровью землю с распоротой крест на крест грудной клеткой или ловко взрезанным горлом.

Второй цыгу несколько задержался. Все-таки его клинки были не гномьей работы, а потому в теле Рахама застряли довольно плотно. Цыгу пришлось перепрыгнуть через стол и некоторое время повозиться, выламывая их из прочного капкана ребер. Но это задержало его ненадолго. Он даже не стал вытирать лезвия об одежду убитого, просто распрямился с обманчивой медлительностью и неторопливо двинулся по опустевшей арене. Он точно так же не выглядел безумным, как и его товарищ, деловито косивший головы налево и направо, и эта их совершенно разумная на первый взгляд невозмутимая деловитость производила куда более жуткое впечатление, чем любые безумства.

Черная смутно различимая фигура, вставшая на его пути, поначалу не показалась ему чем-то, достойным внимания…

* * *

А вечерок-то явно удался!

Лайне сидела под столом на корточках и с восторгом смотрела, как идущий по столу цыгу режет этих бритоголовых, словно жертвенных ягнят. Они и есть ягнята — сбились в кучу и жалобно блеют! Даже удрать — и то не способны, не то чтобы достойное сопротивление оказать.

Дурачье!

Когда отец таким вот толстым голосом кричит «ЛОЖИСЬ!!!» — надо ложиться. Прямо там, где стоишь, и как можно более шустро. А не блеять о том, что земля жесткая, камни острые, а грязь пачкается. Это все знают. А кто не знает — долго не живет.

Сама она, например, скатилась под стол, когда еще даже отцовский вопль не отгремел. И сестру бы за собой стащила, если бы не эта коза старая, баронесса, чтоб ее, которая с завидной прытью не только сама куда-то дернула, но еще и Атенаис за собой уволокла. Впрочем, если баронесса и дальше будет такой же шустрой — может, все еще и обойдется.

Мимо пробегали какие-то люди, визжали женщины, кто-то падал, кого-то крошили в киммерийское рагу, кто-то недалеко стонал — надрывно, на одной ноте. Пробежал Стекс, что-то крича, но слов слышно не было.

Заваленный обрубками тел внутренний дворик асгалунского замка выглядел куда интереснее скучных танцев, которыми сегодня все предполагалось завершиться. Мечущиеся люди, дерганые всполохи факелов — свежая кровь так красиво блестит в их неверном мерцающем свете. И только безголовое тело подло убитого Зиллаха продолжает сидеть во главе пиршественного стола, словно ничего не случилось, и кровь его почти незаметна на алом королевском конасе.

На земле кровь тоже почти незаметна, быстро впитываясь в пыль и превращаясь в черную грязь. А вот на коже и светлых рубашках-ханди убитой прислуги ее видно хорошо. Она красным королевским плащом накрывает каждое из разбросанных тел, словно уравнивая последнего раба с бывшим царем Асгалуна. Это что же выходит, на Серых Равнинах все — цари? Надо будет спросить у отца. Потом. Обязательно. А пока надо смотреть во все глаза, как бы тут чего интересного не пропустить…

Двое Черных драконов бросились наперерез вскочившему на стол безумному цыгу — и упали, заливаясь кровью.