Выстрелил сочинитель удачно. Пуля пробила Джексону сердце и, натолкнувшись на позвоночник, осталась в теле сержанта.

Охотник передернул затвор, освобождая патронник, дослал новый заряд и удовлетворенно хмыкнул. Он понял, что попал в цель, еще до того, как первая его жертва без стона и суетливых жестов рухнула на гранитные ступени Дворца республики.

Второй пулей старый писатель — он опять целил в сердце, но завысил прицел и попал в шею, разорвав сонную артерию — второй пулей он убил так и не сменившегося с поста Стива Донелли, рыжего здоровяка из Арканзаса, которому теперь никогда не удастся снять русскую девочку за пятерку «зеленых».

Его напарник, вертлявый полукровка, в коем смешалась кровь пуэрториканки и прибывшего из Сицилии мафиози, звали его Саймоном Вазачо, быстрее других сообразил неладное и метнулся внутрь здания, которое прислали его охранять с других берегов Атлантического океана.

Старый писатель послал ему вслед третью пулю, но Саймон оказался резвее, успел прошмыгнуть за дубовую дверь, и пуля расщепила ее, деревянной занозой повредив полукровке щёку.

Чертыхнувшись, Мастер примерился к одному из тех оставшихся двоих, которые метались на открытом месте, размахивая пистолетами и безумно вопя от понятного страха, ничего не умея объяснить толком прибежавшим в тревоге местным милиционерам.

Но слово «террорист» уже возникло в сознании тех и других, оно прозвучало в воздухе, разнеслось по телефонам и воплотилось в приказ, который получил молодой лейтенант, недавний выпускник Ленинградской школы милиции, прибывший на отработку в родной город…

— Давай на чердак, Дима, — сказал ему начальник охраны правительства, куда лейтенанта определили на службу. — Ты у нас шустрый… Начни с дома напротив!

А террорист меж тем пытался поймать в прицел оставшихся в живых американцев, но сделать это было трудно, их то и дело закрывали мечущиеся по ступеням Дворца милиционеры, санитары удивительно быстро подоспевшей «скорой», выскочившие из здания чиновники и просто зеваки.

Барри Шеридан он достал-таки пулей в бедро, а Джиму Картеру продырявил череп вместе с голубой каской, отбросив былое стремление стрелять захватчиков только в сердце.

Других иноземцев на площади не было видно, и старый писатель отложил пустой карабин.

Проделанная работа была трудной, но только физически трудной. Ни угрызений совести, ни раскаянья в собственном сердце Мастер не находил.

«А вот косулю было жалко», — подивился старый писатель.

Когда Дима-лейтенант с макаровым в руке тыкался в перекрытия чердака, старый писатель спиной почувствовал, как подбираются к нему с тыла, и потому сменил позицию, не забыв вложить в магазин вторую обойму.

Из-за кирпичного прямоугольника трубы он увидел молоденького милиционера с пистолетом, смешно вытягивающего шею в попытках разглядеть что-либо в хаосе балок и чердачных креплений.

Дима не видел разыскиваемого террориста.

Зато бывший охотник, пусть глаза его и ослабели с возрастом, хорошо различал еще мальчишескую, угловатую фигуру милиционера, он уверенно и прочно держал Диму на мушке и готов был выстрелить, и промахнуться не было никакой возможности, но старый писатель, убивший иноземных солдат, не мог выстрелить в этого, пусть и вооруженного, пусть и явившегося убить знаменитого земляка желторотого вороненка.

Его палец лежал на спусковом крючке карабина, но Мастер даже не попытался ни разу ласково потянуть за него…

А Дима неожиданно исчез.

Лейтенант шестым, звериным чувством он ощутил, как целятся в него из карабина, хотя и не видел охотника.

Дима, крадучись, где сгибаясь в три погибели, где попросту на карачках, снова зашел сочинителю в тыл, и едва рассмотрев его приземистую фигуру, застывшую с карабином, выстрелил в спину недоумевавшего писателя два раза.