…Лёва — архивежливый мальчик.

Он здоровается со всеми, кого встречает на улицах поселка, у дверей лифта, на лестницах и, тем более, на лесных дорожках.

Он и товарищу Сталину сказал приветливо «Здравствуйте», а когда я представил внуку вождя, объяснив, что это дедушка Сталин, Лев произнес привычно «А я Лёвка-мальчик», а затем внимательно посмотрел на просветленно улыбающегося вождя, озабоченно оглядел меня и, будто бы осознавая серьезность момента, по-деловому произнес:

— Хорошо, что ты здесь, дедушка Сталин… У нас уже есть в городке дедушка Ленин. Но тот дедушка каменный, а ты живой.

Надо ли говорить о том, что от наивных слов маленького Лёвы Иосиф Виссарионович был в восторге.

XVI

«Проклятые москали! — привычно подумал Мазепа. — Ужо я вам! Еще немного — и гореть вам с нечестивцем Петром в геенне огненной, затопчут вас и черный, и красный, и конь-блед из колесницы благословенного Иоанна!»

О том, что сам он торжественно отлучен от церкви и громогласно проклят с амвонов всех церквей Руси Православной, гетьман-предатель старался не думать. Но по ночам не мог уснуть, маялся, когда зримо представлял в горячечном воображении, как по указанию ненавистного ему Петра в Глухов собрались казачие старшины для избрания нового гетьмана.

Мазепа знал, что 7 октября 1708 года стародубского полковника Скоропадского единодушно избрали гетьманом Украины, вместо предателя, измена которого так поразила, ужалила в сердце Великого Петра.

Из Киева, Чернигова и Ярославля прибыли на выборы три архиерея и торжественным собором предали Мазепу проклятию. И в тот же день на площадь вынесли куклу — персону, как было указано в высочайшем указе — наряженную в платье бывшего гетьмана, принародно сняли с персоны знаки ордена Святого Андрея Первозванного, разжаловали и вручили палачу.

Старший прапорщик, вспоминая об этом, инстинктивно хватался за шею, будто и сейчас на ней лежала петля, которую набросил палач, а затем поволок куклу за собою по улице на глуховскую площадь, где вздернул персону на специально для того водруженной виселице.

Операция по захвату боеголовки прошла успешно, ее укрыли на окраине малороссийской столицы и тщательно оберегали от постороннего глаза потаенное место, включив в персонал, опекающий бомбу, и прапора-шизофреника, полагая, что он пока еще нужен: кроме Тараса у подпольных движенцев ракетчиков не было.

И потому обретался Мазепа подле украденной им боеголовки на правах вроде как няньки. Караульную службу гетьман не стоял, харчился за милую душу, от пуза кемарил, пытался рассказать усатым боевикам про Полтавскую битву и собственную роль при Карле, но хлопцев история не волновала, прапора они избегали и байки его никто не хотел слушать.

Тарас Романович не обижался, полагая охрану бомбы неразумным быдлом, рассеянно отрезал в кладовой, набитой провиантом, добрый кусище сала и одержимо жевал с паляныцею вместе, бормоча под нос строки из выученной им давно пушкинской «Полтавы».

— Давно замыслили мы дело, — исповедывался неведомо кому, проталкивая слова сквозь сало, Мазепа. — Теперь кипит оно у нас. Благое время нам приспело; борьбы великой близок час. Без милой вольности и славы давно склоняли мы главы под покровительством Варшавы, под самовластием Москвы.

Но независимой державой Украйне быть уже пора; и знамя вольности кровавой я поднимаю на Петра.

Готово всё: в переговорах со мною оба короля; и скоро в смутах, в бранных спорах, быть может, трон воздвигну я. Друзей надежных я имею: княгиня Дульская и с нею мой езуит, да нищий сей к концу мой замысел приводят. Чрез руки их ко мне доходят наказы, письма королей…

Ни королей, ни иезуитов у Мазепы конца Двадцатого века не было. Ничего, окромя бредовых измышлений больной психики и вполне реальной ядерной боеголовки, у которой и дневал, и ночевал Тарас Мазепа, заурядный обер-прапор из Хмельницкой дивизии, призванный, между тем, сыграть незаурядную роль в истории.