Это была просторная, метров на сорок квадратных, комната-зала, уставленная столиками с клетчатой крышкой на каждом, и только два сиротливых стула ютились в помещении. Остальные, как и шахматные фигуры с часами, либо спрятали, чтоб не растащили, либо успели уже местные культуртрегеры разворовать.

Пустынно здесь было и неуютно.

Но Вечный Жид тянул сюда суперсвязь, галактический телефон и видео-контакт с Зодчими Мира, наверное, и о комфорте полагал озаботиться позднее.

Время тянулось занудливо и тягомотно. Я старался не показать собственного нетерпения перед вождем, не хотелось терять лица перед Иосифом Виссарионовичем, вид у которого был невозмутимым, что соответствовало привычному облику Отца народов.

Меня вдруг осенила мысль-открытие: я давно уже не вижу в руках товарища Сталина курительной трубки.

— Извините, Иосиф Виссарионович, но кажется вы перестали баловаться табачком, — нерешительно спросил я, боясь показаться не вполне тактичным, но успокаивая себя тем, что любознательность моя от желания как можно полнее представить русским людям Вождя всех времен и народов.

— Бросил, понимаешь, — закашлялся товарищ Сталин. — Заметили, значит, дорогой сочинитель? Я ведь и за несколько месяцев до моего убийства в Кунцеве с куревом, понимаешь, завязал… И весьма гордился этим, как гордитесь — и вполне справедливо! — тем, что второго мая 1985 года отказали Жидкому Дьяволу во власти над собой. Одним усилием воли, понимаешь!

— Мне о вашем решении бросить курить читатель «Вторжения» написал, — сообщил я Сталину. — Дескать, не изображайте вождя с трубкой! Он отказался от нее еще при жизни, а уж после смерти не должен курить, это точно…

— Прав он, ваш читатель. Пристрастие к табаку — скверная, понимаешь, привычка. Бросить курить, я молчу уже об алкоголе, никогда не поздно… Это я, товарищ Сталин, вам говорю!

— С другой стороны, время нечем скоротать…

— А ежели в шахматишки, понимаешь, схватиться? — предложил Иосиф Виссарионович. — Не желаете?

Он сунул руку в левый карман френча и достал оттуда миниатюрную коробочку дорожных шахмат.

Я вспомнил, как в романе «Вторжение» вождь рассказывал мне, что первое место по шахматам держит на Том Свете Никита Сергеевич Хрущев, а сам Сталин тоже на каком-то близком к лидеру месте, и подумал о том, что противник из меня хреновый, только и знаю, по каким правилам перемещать на клетчатой доске фигуры, не больше.

— А ничего, — утешил меня вождь, — мы старую, понимаешь, партию разыграем… Хотите за Николая Ивановича Ежова сыграть?

— Это в каком, понимаешь, смысле? — подозрительно глянул я на расшалившегося вождя.

Товарищ Сталин заразительно, от души расхохотался. Такого искреннего смеха я у него прежде не наблюдал. Вождь всегда смеялся сдержанно, как бы покашливая, и Папа Стив неоднократно упоминал про это.

Слезы выступили на глазах Отца народов, но товарищ Сталин будто не замечал этого вовсе.

— Ну и Гагарин, ну и уморил вождя! — не унимался Иосиф Виссарионович. — В обыкновенном, понимаешь, смысле… Вы будете играть черными, за наркома Ежова, а я, естественно, белыми, за себя самого… Однажды мы эту партию сыграли с главой НКВД, году эдак в тридцать шестом… Правда, вовсе не это стоило ему головы. Так что вам, Одинокий Моряк, безобидная игра ничем не угрожает.

Потом я узнал, что проиграли мы партию, записанную во время оно и невесть как угодившую во французский Шахматный словарь, выпущенный в 1967 году. Но это было потом, а теперь, в ожидании результатов разыгрываемой без нашего участия ответственной операции Гражданской войны, мы выбрали, как и в те далекие времена, сицилианскую защиту.