I

Человеческие судьбы похожи на геологические эпохи, разве что протекают они быстролетней.

Есть вовсе юные горообразования, которым еще предстоит превратиться в песок и глину, существуют и старые, осыпающиеся хребты, которые, будто щетиной, поросли еловыми и буковыми лесами, облепились большими и малыми постройками биологического вида, самодовольно прозвавшего себя человеком Разумным.

Базальтовая плита, на которой умостил тысячу лет назад мещерский лесной вождь летнюю охотничью стоянку, была такого же возраста, как и возникший на ней позднее Великий город. В геологическом масштабе, известное дело…

Плиты занимали в мозаичной земной коре собственное место, скрепленные в заросших иными породами разломах достаточно прочными для сложившегося в регионе сейсмического равновесия спайками.

Подземных толчков на Средне-Русской возвышенности не наблюдалось, их не ждали и в ближайшие миллионы лет.

Только никто не ведал о том, что ум человеческий развратится до чудовищной степени и научится искусственно, по злобному закону вызывать землетрясения.

— Не забывай, Василий, что красота у Фомы Аквинского связана непременно с порядком, — наставительным тоном произнес Игорь Чесноков, он привык покровительствовать племяннику Васе Соседову, который учился вместе с ним на филфаке Ленинского пединститута и был всего лишь курсом помладше. — Форма, утверждает Аквинат, дает каждой вещи бытие, а первой формой, или идеей, является Бог.

— Помню, помню, — отозвался Василий, и процитировал: — «Собственная сущность его, то есть Бога, есть благолепие, decor»… И еще: «Бог… есть самая сущность красоты. Высшая красота — в самом Боге, потому что красота состоит в благообразии — formositate. Бог же есть самый образ, на языке оригинала — forma.» Конец цитаты.

Последние два слова прозвучали аналогично выражению: «Ну, что? Съел?!», но внутренне поморщившись от неожиданной — Игорь полагал себя эрудированней племянника Васи — учености родича, молодой дядя не собирался уступать и хотел высказаться в том духе, что Фома Аквинский признает лишь виртуальное отличие красоты от блага.

Парни стояли в центре подземного зала станции метро Новослободская, высокий свод ее подпирали стройные колонны, украшенные замечательными витражами, их создал во время оно великий художник Павел Корин.

К девяти часам утра ребята ждали однокурсницу Татьяну Шелехову, чтобы отправиться втроем на выставку «Арт-дерьмо-93», очередную пощечину измордованному маскультурой общественному вкусу. Студенты отнюдь не увлекались пошлятиной Смутного Времени, но молодым всегда хочется видеть все собственными глазами, быть, как говорится, в курсе.

Уже на табло вспыхнула цифра девять, побежали секунды нового часа, а Татьяны, отличавшейся, между прочим, точностью, если не королевы, то принцессы, не было видно.

Игорь, рассматривая витражи, затеял умный разговор о разнице между красотой и благом, притянул авторитетности для Фому Аквината, и тут подкатила электричка, с шипеньем раздвинула двери, Таню, выпорхнувшую из вагона, парни одновременно увидели оба, девушка, поднеся руку к глазам и на ходу поглядывая на часы, бросилась к приятелям, и тут, в пять минут десятого, началось это.

Мелко-мелко задрожала колонна с витражами, подле которой стояли ребята.

Дрогнули и завибрировали и другие колонны, но Василий и Игорь не видели остальных, они вздрогнули, когда искривилось стекло на соседней колонне, треснуло, а затем осыпалось осколками на мраморный пол.

Позади, за их спинами, возник и прокатился по подземному залу дикий нечеловеческий вопль.

Замигали, прерывая освещение, сильные лампы под сводами станции метро.

Таня Шелехова по инерции одолела расстояние, которое отделяло ее от ребят-студентов, и ткнулась в грудь Игоря Чеснокова, судорожно — он тоже, естественно, испугался — обхватившего девушку руками.