Киевская самостийность проявилась лишь в том, что заставили сменить все вывески, медицинские документы, направления на процедуры, врачебные предписания и анализы принялись писать только на лучшей в мире украинской мове, и по каждому доносу сотрудников на главврача высылали комиссию, а то и по две-три сразу, благо желающих побаловаться Нафтусей и похарчиться на шару санаторским провиантом в Киеве хватало.

Гости из инших республик ездить перестали. Был кое-кто из Минска, а вот из России мы оказались первыми в этом году.

Но уже ко второму дню Трускавец пришелся нам по душе. Здесь было зелено и тихо. Не попадались наглые морды нуворишей, мафиози не возникали самодовольно на пути, не было лиц южной национальности, не маячили откормленные физии бравых продавцов в комках, впрочем, и самих комков не встречалось, в магазинах хоть шаром покати.

Подполковник Янковский, трускавецкий главный мент, представил нам собственного зама, Петра Зворецкого, а сам исчез и остается невидимым до сих пор, когда в половине двенадцатого воскресного позднего утра шестого июня на день Святой Троицы я пишу эти строки в сто шестом номере санатория малороссийских чекистов «Трускавец».

Утром Петро Степаныч забегал до нас, сказал, что вчера он известил Николая Юсова о благополучном нашем прибытии на Верховину, а генерал, дескать, прибудет из Львова в половине первого, он же, Зворецкий, направился к особому Источнику иных минеральных вод, где будет готовить костер и прочий лесной карпатский уют, западенский комфорт и гарну ижу, то бишь хорошо выпить и закусить.

Оставался час до приезда моего автора, с ним я ждал и Кириллова тоже, когда, отложив ручку, размял онемевшие пальцы и вышел на освещенную не злым, ласковым солнцем Улицу курортного городка.

Улица была пустынной.

Утром читал Карла Юнга, делал выписки, размышлял о разном и сейчас задумался о трагической и роковой судьбе человечества, свернувшего в тупиковый путь, который привел нас к цивилизации.

Несоразмеримую цену платим мы за ее блага!

Скольких гениев мы потеряли, подавляя в себе природное, полагаясь на опробированные обывательским мировоззрением правила житейской игры!

Я всегда — поначалу смутно, а затем все осмысленнее — догадывался о том, что собственная моя индивидуальность, подлинная личность и обыденное сознание как бы ничего не знают друг о друге и действуют самостоятельно. Но в отличии от рядового человека, в отличии от обывателя, который подавляет природный зов, страшась его мощного рыка, заглушает в себе присущую ему от рождения самость, я позволял и позволяю собственной подлинной личности, истинной сущности прорастать сквозь паутину житейских стереотипов, бытовых условностей, окружающих меня трудностей наносного, примитивного жизненного сора, не изменяя призванию и предназначенной свыше судьбе.

В дверях санатория «Трускавец» появилась Вера.

— Не приехали еще? — спросила она, хотя и видела — машин у подъезда нет.

— Минут через сорок, — ответил я и предложил супруге прогуляться.

На третий день пребывания на курорте Трускавец нам нравился все больше и больше, и местечковость его уже не раздражала, напротив — настраивала на благодушный и смиренный лад.

Мы традиционно спустились к распивочной, то есть, бювету минеральных вод, где с утра до вечера малая толпа неизвестных граждан настойчиво спивала — и в ведро, и в хмарость! — украинськи писни, затем повернули назад, и взяв вправо и в гору, подошли к новехонькой униатской, греко-католической церкви.

Внутри храма, двери которого были раскрыты настежь, проходила служба, на паперти толпились прихожане с зелеными ветками и букетами в руках. Святую Троицу чтили и те малороссы, кто покачнулся-таки в сторону коварного Ватикана.

— Пойдем, посмотрим? — предложила Вера, когда я популярно объяснил ей про униатскую церковь, которую Рим навязал щирым украинцам, много веков не поддававшимся жестоким попыткам окатоличить Малороссию, объяснил жене явление сие, как серьезный подкоп под православную веру.