— И результат налицо, — усмехнулся Адольф Алоисович. — Великая — от моря и до моря! — Речь Посполита оказалась в ранге третьеразрядного государства на задворках Европы… И хотя вы теперь американец, пан Бжезинский, вам Должно быть обидно за геополитический просчет исторических прадедов. А все от национального самодовольства, которого — и тут генералиссимус прав — не было и нет у русских. Потому они и непобедимы!

Что вы об этом скажете, пан Бжезинский, самый большой враг Советского Союза?

Надо отдать ему справедливость — держался пан Збигнев молодцом. Разумеется, внутреннее потрясение было огромным. Шутка ли, находиться в обществе двух гениальных политиков Двадцатого века, мистическим, непостижимым образом явившихся вдруг с Того Света и как ни в чем не бывало распивающих с ним кофе за шахматным столом.

Тут надо обладать крепкой психикой и огромной выдержкой, и пан Бжезинский обладал и тем, и другим.

На меня, мелкую птаху, пан Збигнев внимания почти не обращал, разве что в порядке формального гостеприимства. Поскольку, мол, эти двое взяли письмéнника с собой, значит, он им для чего-то нужен, потому и следует вежливо с его присутствием считаться, не более того…

— Вы правильно изволили подчеркнуть, мистер, простите, товарищ Гитлер, — заговорил профессор Бжезинский. — Да, враг, но кого? Советского ведь Союза, а не России… Наша борьба была идеологической. Теперь, когда враждебный Западу марксизм повержен, отношения России и Америки изменились, и господин Козырев верно называет нас партнерами.

— На господине Козыреве висит полный букет деяний, предусмотренных статьёй шестьдесят четвертой Уголовного, понимаешь, кодекса Российской Федерации, — проговорил Иосиф Виссарионович. — Впрочем, это общая для многих его сообщников, вознесенных к власти вашей перестройкой, статья, пан Збигнев. Измена Родине, понимаешь!

— Ты прав, Иосиф, — сказал Гитлер. — И Россия никогда не будет партнером Америки. Сырьевым ее придатком, свалкой для ядерных отходов, поставщиком мозгов и промышленных рабов — да! Но это в теории, к разработке которой вы приложили столько усилий, пан профессор.

Русские предпочтут погибнуть, исчезнуть с лица Земли, но покориться не смогут. У них иная геополитическая роль. И моя роковая ошибка в том, что я, как фюрер германского народа, не сумел этого предвидеть, увы…

— Не казни себя за недомыслие, Адольф, — усмехнулся Иосиф Виссарионович и ласково тронул фюрера за рукав пиджака стального с переливом цвета. — Не ты первый, понимаешь, не ты последний…

А противоречий между Америкой и Россией, будь последняя монархией, понимаешь, либо президентской республикой, не счесть. И в Европе, где Штаты давно уже правят бал, и в Африке, откуда русские практически ушли, в Тихоокеанском бассейне. Я не говорю уже об арабском мире…

Вам, к сожалению, не сидится дома, пан профессор. Зудит в одном месте у американцев, подстегиваемых такими политиками, как вы, а у вас, понимаешь, зуд сей носит генетический, наследственный характер, и тут вы сходитесь с коллегой Киссингером. Не правда ли?

— Так то есть, — наклонил голову директор Института стратегических исследований в Вашингтоне.

— Позвольте мне, — вклинился я в разговор. — Прочитал ваше интервью, пан профессор, во львовской газете «Высокий Замок» за третье июня… Обратил внимание на ваши слова о том, что «…для России… не существует проблем в отношении самостоятельности государства. Проблема, сказали вы, в другом: способна ли Россия, конечно, после периода трудностей, стать настоящим демократическим государством или снова вернется к автократическим и империалистическим традициям».