Не суждено ли этой цивилизации, спрашивал я в сорок пятом году, погибнуть столь же быстро, как она развилась?

Но если Северной Америке предстоит погибнуть, ее падение откроет невиданные возможности для людей желтой расы. С точки зрения как юридической, так и исторической, они будут действовать с помощью тех же аргументов, что и европейцы, когда те захватили западный континент в Шестнадцатом веке…

Совершенно ясно, что в этом жестоком мире выживут только те белые народы, а мы с вами принадлежим именно к этим народам, которые умеют страдать и сражаться даже тогда, когда положение кажется безнадежным, именно мы имеем шанс на спасение и процветание.

Но только те народы имеют право говорить об обладании такого рода качествами, которые способны вытравить из собственных организмов смертельный яд еврейства!

Наступило молчание.

Пан Бжезинский опустил голову и пальцем размазывал по шахматной поверхности стола кофейную лужицу, которая выплеснулась из гитлеровской чашки.

Я хотел было снова вякнуть о том, что давайте, мол, обойдемся без еврейской темы, дабы нас чего доброго не зачислили скопом в пресловутое общество «Память», но повторяться не хотелось да и не было уверенности в том, что окажусь прав, проводя в компании этих гросс-политиков собственную, столь мягкотелую и страусовую политику.

Нарушить молчание решился товарищ Сталин.

— Ты оказался замечательным пророком, Адольф, — наставительно поднял указательный палец Отец народов. — То, о чем ты писал в завещании, заверенном четырьмя свидетелями в четыре часа утра 29 апреля 1945 года, в основном подтвердилось, понимаешь, дальнейшим развертыванием событий во второй половине Двадцатого века.

Полагаю, что Россия не вернется на путь ортодоксального марксизма, но оставит в народной, понимаешь, идеологии примат общественного над частным, будет развиваться в направлении и социалистическом, и национальном.

— Национал-социалистическом? — насмешливо дерзнул подначить вождя Станислав Гагарин.

Но Иосиф Виссарионович, сам любивший порой остро поддеть собеседника, иногда от таких сталинских гуморов собеседник впадал в предынфарктное состояние, товарищ Сталин шутки моей не принял, сурово насупил брови.

— Не смешно, молодой человек, — строгим тоном произнес вождь. — Россия — архисложное государство, Великая, понимаешь, Империя, наделенная — как тут ни крути — тысячелетней историей. Наша Держава существует дольше любой известной человечеству империи, пережила все известные на ее одиннадцативековом, понимаешь, пути государства, о которых помнят лишь учебники истории…

Но почему, спросите вы товарища Сталина, откуда сие историческое упрямство? Благодаря исключительно незыблемой национальной доминанте русских. Суть её заключается, понимаешь, в двух диалектических составляющих. С одной стороны — уживчивость русских с другими народами, отсутствие амбиций, с другой — сокрушающий любые барьеры бешеный и беспощадный вал народного, понимаешь, гнева по отношению к тому, кто попытается сломить душу русского народа.

Русские перенесут любые материальные невзгоды, только неминуемо взорвутся, понимаешь, если обнаружат, что враг покушается на их национальные святыни.

— Об этом знал еще Бату-хан, который приказывал охранять русских священников, ни в коем случае не грабить христианские храмы, не оскорблять релегиозных чувств попираемых моголами-таурменами руссов, — заметил я, вспомнив описанный мною в романе «Память крови» разговор Бату-хана и летописца Верилы в храме Ивана Богослова.

— Этого не учли мои предки, — проговорил со вздохом пан Бжезинский, — когда веками пытались — и упрямо пытались! — окатоличить, изменить менталитет белоруссов и украинцев, разыграть восточную геополитическую карту.