Марк с удивлением наблюдал, как его избалованная Лена, в былые времена поднимавшая шум из-за сломанного ногтя или выпавшей пломбы, сделалась вдруг безропотной и покорной. В своем шелковом халатике, напудренная, нарумяненная, надушенная, с уложенными волосами и накрашенными ногтями, она лежала в кровати и читала те же модные журналы, что и прежде. Мать приносила ей новейшие польские и французские романы и иностранные иллюстрированные журналы.

У Лены было мало подруг — две-три бывших одноклассницы по гимназии, причем одна из них приходилась ей двоюродной сестрой. Лена составила завещание, в котором распорядилась, кому что достанется после ее смерти: шуба, платья, украшения и бесчисленные безделушки.

Только теперь Марк понял, что эгоизм Лены был на самом деле инстинктом человека с малым запасом прочности. Ей просто не хотелось слишком быстро израсходовать свои силы. Однажды ночью, когда они остались одни, он встал перед ней на колени и попросил прощения за свои упреки, резкость и слепоту. Лена погладила его по волосам, которые уже начали редеть на макушке, и сказала:

— Мне с тобой было хорошо. Тебе не в чем себя винить. В следующий раз выбери себе кого-нибудь поздоровее.

— Лена, нет, мне никто не нужен!

— Почему? Ты же всегда мечтал о ребенке, а мне не хотелось оставлять сирот.

Значит, она знала, что долго не проживет? — недоумевал потом Марк. Неужели она предвидела, что умрет молодой? Но разве это возможно? А может быть, врачи предупреждали ее? Или действительно в человеке есть что-то, предчувствующее будущее?

Загадочным было все — и сама его влюбленность, и отчуждение, которое возникло потом между ними, и вся их совместная жизнь, лишенная подлинной близости, и вот этот неожиданный финал.

Он был почти готов снова влюбиться в Лену, но она была уже не чувствительна к подобным эмоциям. Она стала еще более молчаливой и замкнутой и потребовала, чтобы Марк спал на диване в гостиной. Теперь Лена проводила дни в кровати, обложившись иллюстрированными журналами. Она читала светские сплетни о дворцовых интригах, американских миллионерах и голливудских кинозвездах. Неужели это было ей интересно? Или просто помогало забыться? Марк Майтельс понял: то, что их разделяет, не удастся преодолеть никогда. Было ясно, что общением с ним она только тяготится. Она никогда не обращалась к нему первой, а если он заговаривал с ней, отвечала односложно, так, что продолжать разговор было невозможно. Может быть, в ее душе жила какая-то обида — но в таком случае она, очевидно, решила унести ее с собой в могилу.

Врач честно признался Марку, что давать болеутоляющее — это все, на что способна теперь медицина.

Вскоре Лена перестала читать. Когда Марк открывал дверь в спальню, она почти всегда спала или лежала с открытыми глазами, погруженная в раздумья, для здорового человека недоступные. Постепенно она перестала и заботиться о своей внешности, прекратила пользоваться косметикой и разговаривать по телефону с матерью.

У Лены теперь было только одно желание: чтобы ее оставили в покое. Но посетители продолжали приходить. Подруги, чьи имена стояли в завещании, приносили цветы и всевозможные деликатесы, к которым Лена не притрагивалась, и журналы, которые больше были ей не нужны. Чтобы подбодрить больную, врач каждый раз изрекал одни и те же банальности:

— Она выпила бульон? Прекрасно, прекрасно. Она приняла таблетку? Замечательно!

Он распорядился почаще проветривать комнату. Когда сиделка сообщила, что сделала больной ванну с одеколоном, он воскликнул:

— Отлично!

Уходя, врач неизменно напоминал Марку:

— Не пренебрегайте собственным здоровьем! Вы сами неважно выглядите.

Он посоветовал принимать витамины, которые тогда в Польше были в новинку.