Пока отец Ханны-Баси ни о чем не подозревал, все шло как по маслу. Мы жили, как голубок и горлица. Но долго ли такое может оставаться тайной? Когда он наконец узнал, что к его дочери ходит женатый человек и она принимает это как должное, разразился страшный скандал. Я клятвенно заверил его, что, как только моя стерва-жена даст мне развод, я буду стоять под хупой с его дочерью.

Насколько Ханна-Бася была красива, настолько ее отец уродлив; желчный, квелый, в чем только душа держится. Он пригрозил, что меня отлучат от синагоги. Чем дальше, тем агрессивнее он становился. Намекал даже, что меня и в тюрьму можно упечь. Признаться, я здорово струхнул. Но — хоть и грешно так говорить — удача была на моей стороне. Он заболел: что-то с почками, еще с чем-то. Я приглашал к нему врачей, помог устроить его в клинику, оплачивал сиделок, притворяясь, что все это ничего не стоит. Через несколько месяцев он умер. Я поставил ему памятник на полторы тысячи долларов и убедил Ханну-Басю, что деньги прислали из Високи. Где одна ложь, там и другая. Как это говорится в Талмуде?

— «Один грех влечет за собой другие».

— Вот-вот.

После смерти отца Ханна-Бася стала еще большим ребенком. Я никогда в жизни не видел, чтобы дочь так сильно скорбела по отцу. Она кого-то наняла читать кадиш, ставила свечи в синагоге, каждый день ходила на его могилу. Я сказал, что мои дела в страховой компании идут хорошо, и пытался давать ей побольше денег. Какое там! Ей ничего не нужно, уверяла она, кроме батона хлеба, картошки и фунта требухи по праздникам. Шли годы, а она носила все те же выцветшие платья, которые когда-то привезла с собой из Польши. Я хотел снять для нее квартиру на Оушен-авеню, купить новую мебель. Она и слушать об этом не хотела. Продолжала наводить глянец на свою рухлядь. Однажды в одной из еврейских газет она наткнулась на мою фотографию. Меня избрали председателем правления дома для престарелых, и в газете был короткий репортаж. Она сказала: «Смотри-ка, этот Сэм Палка — просто твой близнец. Вы что, родственники?»

Я сказал: «Да, здорово было бы иметь такого родственничка. К сожалению, в моем роду богачей нет».

Признайся я тогда, что я и есть Сэм Палка, нашим отношениям пришел бы конец. Ей нужен был бедняк, нуждающийся в ее заботе, а не богач, который баловал бы ее. Всякий раз, когда я уходил, она совала мне пакет с едой, чтобы я не умер с голоду у себя дома. Смешно, да?

Годы пролетели, я и оглянуться не успел. Кажется, только вчера я был жгучим брюнетом, глядь, уже седой. Ханна-Бася тоже не была больше неоперившимся птенчиком. Но душа у нее осталась детской. Дом на Блейк-авеню так обветшал, что я всерьез опасался, что в один прекрасный день он просто рухнет. Мне приходилось давать взятки всяким инспекторам, чтобы они не признали здание непригодным для проживания. Книги, которые Ханна-Бася привезла с собой из Високи, в конце концов все-таки развалились, и она начала читать эмигрантов. У меня этого добра хватало. Отправляясь к ней, я всегда захватывал несколько книжек, и ей всегда все нравилось независимо от качества. Она вообще всех любила, кроме моей жены. Зато ее она просто возненавидела. Ей никогда не наскучивало слушать о моих бедах и напастях, а мне было что рассказать. Бесси нашла себе какого-то прощелыгу-сутенера и разъезжала с ним по всей Европе. Дети тоже доставляли мне мало радости. Сын бросил школу, дочери хоть и вышли замуж, но все — неудачно. Бесси посеяла в детях неприязнь ко мне. Я был хорош только для одного — выписывать чеки. И все-таки мне крупно повезло в жизни. У меня была Ханна-Бася. Она в общем-то не изменилась. За все это время она выучила от силы десяток английских слов. Большинство старых жильцов съехало, и в их квартиры вселились пуэрториканцы. Остались только две старухи да Ханна-Бася. У одной старухи была катаракта, и вскоре она ослепла, у другой — водянка.