Вы не поверите, за все эти годы она ни разу не побывала в Манхэттене — боится метро, не выносит грохота. Время от времени мы ходим на какой-нибудь еврейский фильм в кинотеатр на Хопкинсон-авеню. Ну хватит, думал я иногда, пора прекратить эту затянувшуюся комедию. В конце концов почему бы ей не пользоваться моими деньгами. Я хотел снять для нее на лето дом в Катскилс, предложил съездить со мной в Калифорнию. Ни за что! Хотел купить ей вентилятор — кондиционеров тогда еще не было, — она запретила. Ее до смерти пугала всякая техника. Она даже телефон мне не позволила установить. Единственное, на что она согласилась, это радио. При этом Бог знает сколько времени прошло, прежде чем она научилась ловить еврейские станции. Такова Ханна-Бася, и такой она останется до последнего вздоха.

Дорогой мой, я пообещал, что буду краток, и слово свое сдержу. Бесси умерла. Она поссорилась со своим подлецом-сутенером и одна уехала в Гонконг. Зачем она туда потащилась, я уже никогда не узнаю. В один прекрасный день в ресторане с ней случился удар, и она умерла. Это произошло в 1937 году. В течение всех тех лет, что я ходил к Ханне-Басе, мы клялись друг другу, что, если что-нибудь случится с Бесси, мы поженимся. Но я все никак не мог собраться с духом и рассказать ей о том, что произошло. Не могло быть и речи, чтобы переехать к Ханне-Басе в ее трущобы. Привести ее в свою десятикомнатную квартиру на Парк-авеню я тоже не мог — все мои соседи были богаты до неприличия; у меня самого была горничная-негритянка и экономка из Ирландии. Я посещал приемы и устраивал приемы. Никто из моих знакомых не говорил на идише. Ну как бы я привел Ханну-Басю в этот гойский мир? С кем и о чем бы она там говорила? Ну и потом, неизвестно еще, чем бы это кончилось, узнай она, что все эти годы я ей лгал. Вполне вероятно, это было бы для нее таким потрясением, что наша любовь лопнула бы, как воздушный шарик. Я стал подумывать о том, чтобы уехать с ней в Палестину и поселиться где-нибудь в Иерусалиме или на могиле Рахили, но Гитлер к тому времени уже был у власти и показывал когти. Не очень-то подходящая пора для дальних путешествий, разумнее было сидеть в Америке.

Я все откладывал и откладывал этот разговор на завтра, на следующую неделю, на следующий месяц… Что скрывать, я не был ей верен все эти годы. Пока я не знал настоящей любви, шлюхи меня мало интересовали. Но после того, как я понял, что значит любить и быть любимым, я начал позволять себе всякие истории. Когда женщины знают, что мужчина один, они предлагаются дюжинами. Я сделался форменным Дон-Жуаном, завсегдатаем ночных клубов и модных ресторанов, где проводят время всякие знаменитости. Мое имя даже упоминалось в светской хронике. Но вся эта игра и все эти фальшивые «любови» доставляли мне удовольствие только потому, что я знал: в Браунсвиле на Блейк-авеню меня ждет настоящая любовь. Кто это сказал: один грамм правды тяжелее десяти тонн вранья? Пока я прикидывал, как бы получше все это ей преподнести, грянула война. Уезжать было больше некуда — разве что в Мексику или в Южную Америку. Но что бы мы там стали делать?

Дорогой мой, ничего не изменилось и по сей день, не считая того, что я превратился в старика, да и Ханне-Басе уже за пятьдесят. Но вы бы ее видели — те же золотые волосы и молодое лицо. Говорят, так бывает, если совесть чиста. Когда она узнала о страданиях евреев во время войны, она расплакалась и плакала многие годы. Она начала поститься и читать длинные молитвы, как богобоязненные матроны в моем детстве. Какая-то организация объявила о сборе средств на помощь России, так Ханна-Бася жертвовала им все деньги, которые я ей давал. Она была так подавлена, что даже забыла, что я бедный страховой агент, и брала у меня немалые суммы. Я врал, что это — мои сбережения на старость. Любой другой заподозрил бы неладное. Но только не Ханна-Бася.