— Ах ты, враг! Ах, сукин сын! — государь кинулся на сокольника с кулаками.

Оглоушенный ударом, Тоболкин отмахнулся невольно да и въехал великому государю по губе.

   — Драться?! Взять его!

Напали на сокольника со всех сторон, повалили, поволокли... Взмолиться не успел, а уж ноги-руки закованы в железо. Кинули на телегу, и полуголова Василий Баранчев с десятью стрельцами повёз государева преступника в Москву, в Разбойный приказ.

У царя губа кровоточила.

   — Ты уйми своего протопопа! Уйми, говорю! — кричал государь на Ртищева.

Всю ночь царевич не сомкнул глаз, молился об отце. Алексей Михайлович услышал через стену шевеление, встал поглядеть, а сын перед иконами, на полу.

   — Мои грехи замаливаешь, голубь ты мой!

Заплакал государь, велел лошадей закладывать. Погнал в Москву. Под полыхание зари по тюрьмам ходил, раздавал милостыню.

Сыскали в Разбойном приказе Тоболкина, а он уж бит и при смерти.

Поспешил государь в Большой дворец, лекарей к сокольнику послать. По дороге Аввакума встретил. Высунулся государь из оконца кареты.

   — Батька! Помолись обо мне, грешном! О царевиче, свете, помолись!

Аввакум в ответ закричал, кланяясь:

   — Помолюсь, великий государь! Помолюсь, Михалыч!

23

Евдокия Прокопьевна, сестрица Федосьи, сидела с протопопом Аввакумом на крыльце, душу изливала, а он глянул разок на неё, княгиню Урусову, и сказал:

   — Помолчи, дура! Бог ради тебя старается, а ты языком треплешь.

В тот закатный час и вправду творилось чудо на небесах, над Москвою-городом, над Русью-матушкой, над царём и мужиком, над птицами, над муравьишками...

Три солнца шло на закат. Два ярых, злато кипенных, третье — тёмное, пустое. Те, что светом полыхали, разделяла туча. Третье, тёмное, стояло в особицу и было, как бельмо.

   — Батюшка, не к концу ли света? — спросила Евдокия Прокопьевна, увидевшая наконец, что на небе-то творится.

   — Молчи! — приказал Аввакум.

   — Федосью, может, позвать?

   — Да умри же ты, сорока! Умри от страха! — замахнулся на бабу протопоп. — Твори молитву тихую, без слов, душой молись, пропащая ты щебетунья!

Недолгим было видение. Облако распласталось вдруг да и закрыло все три солнца.

   — Господи! Если про нас Твоё видение, смилуйся! — прошептала Евдокия Прокопьевна.

Из сеней вышел Иван Глебович, негромко спросил:

   — Батюшка Аввакум, что это было? Сказанье Господнее или предсказанье?

   — Клади еженощно поклонов по тыще да живи, как Христос указал. — Страшного Суда не испугаешься.

   — Наш нищий Никанор тоже так говорит. Уж целую неделю в дупле сидит да ещё просит кирпичом заложить дупло-то.

   — Монах?

   — Монах.

   — Гони ты его, Иван Глебыч, искусителя, со двора, — посоветовал Аввакум.

   — Да за что же?

   — Помнишь, что с Исаакием, затворником печерским, стряслось? Роду он был купеческого, торопецкий лавочник. Небось немало скопил грехов, пока в лавке ловчил. Фамилия тоже была для купца подходящая — Чернь.