Шум, представляющий собой нечто среднее между звериным ревом и раскатами грома, неуклонно становился все громче и громче. Когда тропа прервалась, резко поворачивая направо, к какой-то развилке, этот шум внезапно превратился в оглушительный грохот.

Оглушенный им, я медленно вышел на развилку. Одна из троп была ярдов двадцать длиной или около этого, а затем прерывалась, свод смыкался с полом в хаотическом нагромождении камней. Другая вела в низкий круглый грот, в середине которого зияла черная пропасть, не оставлявшая ни малейшей возможности перебраться через нее и выйти на видную отсюда тропу в дальней части грота. Чудовищный рев доносился из глубины этой пропасти и, усиленный постоянным эхом, разбивался о низкие своды пещеры.

На четвереньках я подполз к самому краю пропасти и глянул вниз. Используя и карманный фонарь, и лампу на каске, я начал исследовать склоны, но оба луча быстро потерялись в густой и влажной тьме. Не было ни малейшей возможности определить, далеко ли отсюда до самого дна. Я вспомнил слова Скальфа: «Утраченная Надежда глубока, как ад. У нее просто нет дна». Я представил себе гигантский водоворот где-то глубоко под нагромождениями скал и толщей известняка, вечно грохочущий в воронке, стиснутой гладкими котлообразными стенами...

Я вспомнил, что он там находится. Внезапно я вспомнил.

Я ведь здесь уже был.

У меня так отчаянно закружилась голова, что я вынужден был отпрянуть от обрыва. Отползая в сторону, я почувствовал, что моя левая нога зацепилась за что-то. Я поглядел туда. Рядом с тем местом, где я сейчас находился, в скалу был вбит ржавый железный крюк. К нему была привязана веревка, один из концов которой свободно болтался. И, глянув вниз, я увидел под скалой, на расстоянии не более двадцати пяти футов от меня, вход в туннель, ведущий в стену над пропастью.

Я не медлил ни мгновения. Да и стоило бы мне только заколебаться, и я не решился бы на это ни за что. Я снял с крюка старую веревку, намотал на него, смастерив примитивный узел, мою нейлоновую, натуго закрепил, проверил крепость узла тяжестью собственного тела и перекинул веревку через край. Ее вполне хватило, даже остался какой-то запас.

Я привязал веревку себе к поясу, крепко ухватился за нее обеими руками и, перегнувшись через край, нырнул в бездну.

Осторожно приземлившись на узкую каменную тропу перед самым входом в туннель, я некоторое время передыхал, прежде чем продолжить свое предприятие. Определив, под каким углом удобнее всего проникнуть в щель, я подумал о том, как вел себя на моем месте Принт Бегли. В какой-то момент его веревка, должно быть, не выдержала, и он разбился насмерть.

На этот раз мое снаряжение было куда более надежным.

Невольно я бросил взгляд вниз. Глубоко вниз. Отсюда я различал темное мерцание водоворота – как будто снизу, из тьмы, на меня глядел чудовищный глаз паука. Но вдруг этот дрожащий глаз стал неподвижным, стены пропасти, напротив, заходили ходуном, все перед моим взором поплыло, теряя узнаваемые очертания. Мои ноги утратили опору, и я полетел в пространство. Весь вес моего тела удерживался только захватом рук, нейлоновая веревка, уже повлажневшая, выскальзывала у меня из пальцев, пока я пытался вцепиться в нее.

Если бы не узел у меня на поясе, я бы наверняка рухнул в бездну. А сейчас мне удалось худо-бедно подтянуться на руках до того уровня, на котором располагался вход в туннель. Очутившись там, внутри, и, следовательно, в безопасности, я простерся ниц, с облегчением ощущая, как холодная мокрая скала у меня под головой перестает трястись и мой страх постепенно проходит.

Отвязав веревку, я поел кое-чего из принесенных с собой припасов, пополнил запас карбида в лампе, подлил в нее воды, а затем отправился в глубь туннеля. Он оказался меньшим, чем выглядел сверху, – в нем с трудом можно было развернуться, – и слишком низким для того, чтобы идти во весь рост.