– Разумеется. Непременно, – я позвал официанта и велел принести еще два виски.

– Я теперь и микрофильм-то толком рассмотреть не сумею.

– А вам так уж обязательно надо вернуться в библиотеку?

– Он сказал, что все понадобится ему сегодня вечером. Он на меня рассчитывает.

– А что, если вы позвоните ему чуть позже, когда он вновь окажется у телефона, и скажете, что вас пригласили поужинать?

– Вы понимаете, речь идет о работе. И то, что он обо мне заботится, вовсе не означает, что я... – она запнулась. – Простите меня. И в любом случае благодарю за приглашение.

– А как насчет другого раза?

Она кивнула, но не произнесла при этом ни слова.

– Расскажите мне: что же такое было в этой заметке?

– Просто примечание, сделанное им вчера. По поводу вашей регрессии. История полковника Фаукетта.

– Ну, это меня совершенно не интересует.

– Он утверждает, что это уникальный случай исторической памяти.

– Послушайте, мне это в самом деле неинтересно. С меня достаточно. Все это мне надоело. По этому поводу я и хотел позвонить вашему опекуну. Сейчас самое время со всем этим покончить. Я собираюсь сказать ему, что решил отказаться от дальнейшего лечения.

В разговоре возникла долгая пауза. Затем она сказала:

– Я бы на вашем месте попробовала еще разок. Доктор Сомервиль блестящий специалист. Он в состоянии помочь вам. Я уверена, что поможет. Вы ведь знаете, как по этому поводу говорят: пока доктор и пациент не начинают раздражать друг друга, из лечения ничего не получается.

– Он-то меня не раздражает, а вот его методы... Или я уже раздражаю его, а?

Она помедлила с ответом.

– Он, собственно говоря, о вас со мной не беседовал. Но на вашем месте я бы не стала насчет этого беспокоиться, то есть, я хочу сказать, насчет регрессии. Это всего лишь часть общего процесса лечения. И он знает, что делает. Можете мне поверить. Никто не требует от вас никаких признаний.

Мне хотелось спросить, является ли и ее слежка за мной в библиотеке «частью общего процесса». Но она бы просто решила, что я параноик. Мне как-то не хотелось, чтобы она считала меня в том или ином смысле больным.

Она допила виски. С изумлением я обнаружил, что мне ужасно не хочется, чтобы она ушла. Я начал подыскивать тему для разговора, которая могла бы заставить ее остаться, но беседа наша вдруг совершенно иссякла. В течение, как показалось мне, долгого времени никто из нас не произнес ни слова. Мы сидели и молча глядели поверх стола друг на друга.

– Вы очень странно смотрите на собеседника; вам об этом уже говорили? – сказала она наконец, и голос ее прозвучал хоть и громко, но неуверенно. – Вы его словно бы не видите.

– Да я с вас глаз не свожу.

Она улыбнулась, и во рту мелькнул язычок. В зыбком освещении здешнего бара он показался мне лиловато-багровым, как у коровы.

У меня перехватило дыхание. В этот момент я безумно захотел ее. Мне казалось, что я сейчас потеряю сознание. Я знал, чего бы мне от нее хотелось, но этого нельзя было допустить. Я должен был оберечь ее от того, что мы уже сделали, от того, что мы с нею уже совершили в моем сновидении. Я стиснул столешницу, чтобы хоть как-то успокоиться.

– Вам нехорошо?

Она дотронулась до меня рукой.

– Все в порядке. Просто здесь жарко. Мне надо подышать свежим воздухом, вот и все.

– Да ведь и мне уже пора возвращаться в библиотеку, – она убрала руку медленно и словно бы нехотя. Я успел перехватить ее за запястье, перетянутое зеленой ленточкой. Я стиснул его так крепко, что, когда отпустил, на руке вспыхнули багровые пятна.