И так далее.

Я предоставил ему возможность выговориться, практически не вникая в суть его рассуждений. Когда дело дошло до чести фирмы и необходимости поклясться в верности флагу, я сделал это, вернее, издал соответствующие шумы – короче говоря, нахлебался дерьма в глазах Гринфилда, но не сдал своих позиций ни на дюйм. Я настоял на двухнедельном отпуске. Недовольный, но все-таки успокоенный, Гринфидд пожелал мне хорошо отдохнуть.

19.00. С каждой новой «жизнью» мы с Сомервилем вытягиваем очередную пустышку. Не то чтобы я ожидал чего-то иного. Терапия, в конце концов, это всего лишь игра, всего лишь способ отвлечь пациента и помочь ему убить время. После отъезда Анны мы провели пять сеансов в течение пяти дней. Считая Фаукетта, мы выявили шесть «жизней». Шесть! И никакого результата, никакой зацепки, не говоря уж о путеводной нити. Возможно, делу помогло бы, если бы мне объяснили, что именно я должен найти, но Сомервиль упорствует в том, что мы идем «единственно верным путем».

Не могу объяснить этого, но у меня постепенно возникает такое чувство, будто ему от меня что-то нужно. Не просто гонорар, а что-то другое, большее.

На этой неделе я подметил одно любопытное обстоятельство. Когда мы сидим в креслах лицом друг к другу, он каждый раз пытается полностью продублировать мою позу. Стоит мне расставить ноги, или закинуть их друг на друга, или сунуть руки в карманы – он, чуть выждав, делает то же самое. Сперва это меня несколько настораживало, затем начало раздражать, и я собрался было сказать ему об этом, но просто не успел. Не смог, настолько он меня ошарашил. Потому что теперь он уже повторяет все мои жесты, даже мимику.

Из-за этого у меня возникло нелепое ощущение, будто я постоянно стою перед зеркалом, а кто-то другой стоит в Зазеркалье и рассматривает меня сквозь мое же собственное отражение.

После нюрнбергской истории, которую мы извлекли из регрессии во вторник, нам не удавалось толком поговорить. Я сказал Сомервилю, что послал запрос в Сан-Луи, чтобы выяснить, действительно ли Принт Бегли служил в армии США, но его это, казалось, оставило совершенно равнодушным. Уж сколько раз я передавал ему фрагментарную информацию, которую мне удалось на тот или иной момент раскопать в библиотеке, а он, выслушав меня с самым невинным видом, не произносил в ответ ни слова. В конце концов, я спросил его в пятницу, добились ли мы, на его взгляд, хоть какого-нибудь прогресса.

Он ограничился отговоркой:

– Ну, вы ведь чувствуете себя лучше, не правда ли?

Может быть, имеет место кумулятивный эффект от ежедневных сеансов гипноза, но я действительно чувствую себя лучше. То есть я, собственно говоря, вообще ничего не чувствую, кроме определенного отупения, как будто мои мозги стали ватными.

Расшифровка кассеты – дело неторопливое, поэтому я ложусь спать поздно и у меня даже не остается времени вести дневник. Но сплю я хорошо. Никаких «видений», никаких страшных снов, по крайней мере со вторника, и ни малейшей потребности в «белом дружке», хотя Хейворт и настоял на том, чтобы я запасся еще одной упаковкой. Он спросил меня вчера вечером, не имею ли я каких-нибудь известий от Анны.

Я не хочу ни о ком и ни о чем знать, кроме Пенелопы. После сегодняшнего сеанса я еще раз попробовал проникнуть в библиотеку под лестницей, но красная дверь оказалась, как всегда, запертой. Вспоминая случившееся со мной там, я понимаю, что имела место галлюцинация. Но мне нравится играть с мыслью о том, что я разоблачил тайную страстишку Сомервиля: едва ли он сообщает всем и каждому о своем увлечении первоклассной порнографией.

В Публичной библиотеке я разобрался с вопросом о «Вадуа».