В моих детализированных заметках по поводу возможных связей между шестью регрессиями удалось выявить несколько повторяющихся образов, непосредственно восходящих к моему личному опыту.

У меня не было, например, сомнений относительно того, что люстра в нюрнбергском Пальменхофе, заставившая Принта Бегли подумать о водопаде, возникла в регрессии под впечатлением от той, что висит в холле на Девяносто третьей улице. И когда Бегли, отведя от нее взгляд, видит наверху дверь, это тоже едва ли может быть простым совпадением. Равно как и образ девочки, прогуливающейся по берегу озера, или камень, похожий на ползущего человека, или даже выражение «юдоль скорбей» в лексиконе Бегли. Несомненно, все это восходит к впечатлениям из моего недавнего прошлого, что означает конец всем спекуляциям на тему о том, что «жизни» являются подлинными историческими воспоминаниями.

Насколько на данном этапе я мог судить, регрессии сотканы из того же зыбкого вещества, что и сны; происходящий на бессознательном уровне процесс запоминания самых обычных деталей повседневного существования вызывает к жизни причудливые, но имеющие всего лишь маргинальное отношение к реальности, фантазии. Но затем мне пришло в голову, что на все это можно посмотреть и по-другому. Стоит мне признать собственную жизнь лишь седьмой «серией» всего цикла – как оно, строго говоря, и было, ведь, готовя материал для программирования, я присовокупил к списку шести «жизней» краткую автобиографию, – стоит поступить так, и окажется, что все образы, так или иначе всплывающие в регрессиях и как будто выводимые из моего личного опыта напрямую, на самом деле окажутся не в большей, но и не в меньшей мере иррелевантными, чем внутренние связи между шестью фиктивными жизнями. Иначе говоря, мы все семеро сольемся в одно целое, ключа к пониманию которого не будет по-прежнему, хотя все и встанет на свои места.

И эта идея, для меня как для программиста сама по себе привлекательная, ничего не объясняла хотя бы отчасти. Потому что все равно повисал вопрос о том, с какой стати мрачная немецкая гравюра в коридоре Нью-Йоркской Публичной библиотеки или люстра в доме моего психиатра приобрели столь доминирующее и столь тревожащее воздействие на мое воображение. Данные по-прежнему не коррелировали, связующая нить, которую я надеялся найти, не давалась в руки.

Принт Бегли оказался единственным из шести, история которого оставалась незавершенной. Мне надо было знать, что случилось с ним дальше, поэтому я спросил у Сомервиля, не может ли он еще раз вызвать «Бегли» в ходе сеанса. Поначалу Сомервиль отнесся к этой идее скептически. В принципе это возможно, сказал он, но регрессия, связанная с Бегли, была сама по себе настолько травмирующего свойства, что проводить ее дальше будет просто опасно. В конце сеанса, сразу же после того, как Бегли был арестован за убийство, Сомервилю пришлось вывести меня из транса, потому что я начал проявлять признаки панического ужаса. Я возразил, что не имеет смысла оставлять незавершенной ту регрессию, которая, судя по всему, представляет наибольший интерес, и в конце концов Сомервиль нехотя уступил моим настояниям.