— Я пойду прогуляюсь по городку и вернусь позже, — сказала она. Обменявшись парой слов по-гречески с хозяйкой дома, Эмма вышла на улицу.

Сфинари был прелестным маленьким местечком. Здесь была площадь с традиционными платанами и фонтаном, универсальный магазинчик, в котором продавалось все: начиная с бакалеи и печек для кухни и заканчивая седлами для ослов. Фрукты и овощи, вынесенные из магазина, лежали на живописных лотках. Зеленые виноградные листья обвивали двери домов. Бугонвилла казалась необыкновенно яркой на фоне белых стен. И в каждом палисаднике цвели розы, гвоздики и лилии, которые, как подумала Эмма, всегда будут ассоциироваться у нее с Критом в мае. Спросив у молодого парня, где находится старинная церковь, она пошла по узкой улочке и вдоль крутой дорожки через рощу оливковых деревьев. Церковь была маленькая. Ее белые стены под красной черепицей были покрыты подтеками от дождя. Церковь была закрыта, и Эмме не удалось увидеть фрески. Алтея должна была знать, где взять ключ.

Она опустилась на скамейку и смотрела через долину на череду холмов. Это было мирное место, этот удаленный уголок Крита, который нашла Алтея и о котором написала «дом». Готова ли была леди Чартерис Браун примириться с тем, что Алтея решила остаться здесь? С тем, что она имела право принять такое решение? Будет ли она спорить, пытаться убедить девушку подумать еще раз, взывать к здравому смыслу, как она понимала его, и вернуться в Англию?

Эмма медленно шла назад к дому. Может быть она недостаточно долго гуляла? В саду она задержалась, чтобы прикоснуться к лилиям и вдохнуть их аромат Входная дверь открылась и вышла Алтея.

— Я видела, как ты шла назад, проявляя большую осторожность и такт, — сказала она с легкой улыбкой. У Алтеи было лицо человека, не одобряющего причуды. — Я устроила бабушку отдохнуть в моей комнате. Она вдруг ужасно устала. Она рассказала мне о твоей розыскной работе. Как она услышала обо мне только сегодня утром, как ты нашла меня здесь, в Сфинари.

Алтея повела ее внутрь через холл в помещение, похожее на оранжерею, которое было за домом. Густые листья молодого винограда отбрасывали гостеприимную тень на плетеные кресла, стоявшие под ним. — Пожалуйста, садись. Могу я предложить тебе что-нибудь выпить? Ouzo?

Алтея вернулась со стаканами. Эмма заметила, что она немного прихрамывает.

— Я только что заглянула к ней. Она спит. Я не знаю, что она рассказала тебе, — продолжала она, опускаясь в кресло напротив Эммы, — но я до смешного рада ее видеть.

Эмма подняла свой стакан:

— Для меня большое облегчение слышать это. Я думала, если после всего того, что ты написала в открытке…

— Я полагаю, — сказала Алтея, — ты должна думать, что я очень плохо себя вела?

— Я так не думала. Ясно, у каждой из сторон существовала своя точка зрения.

— Она была очень добра ко мне, когда дело касалось чего-нибудь «стоящего». То есть в тех вещах, которые она считала таковыми. Но — я не жду, что смогу заставить тебя понять — я задыхалась от удушья рядом с ней. Я была доведена до отчаяния.

Эмма улыбнулась:

— Я попутешествовала вместе с ней некоторое время. Я думаю, я понимаю, о чем ты говоришь…

— Она всегда была ужасно догматичной, абсолютно убежденной, что то, во что верит она — всегда правильно! Я должна была носить то, что выбирала она, есть то, что она считала полезным для меня, читать те книги, которые она считала правильными, дружить с теми девушками, которых она одобряла. Я ненавидела приводить друзей домой, потому что она была до такого абсурда самовластной, что они начинали смеяться над ней. А тогда они начинали раздражать меня! Я не знаю, когда впервые я стала строить планы сбежать, как только стану совершеннолетней.