— Давай сюда! — сказал окольничий и, подписав ответ самому себе, велел деньги Емельяну выдать, отпустить его домой для сделания крыльев и приставить к нему сторожа для надзора.

Между тем возвратился из думы князь Троекуров.

— Ну что, Федот Ильич, — спросил он, — чем решил ты челобитную?

Окольничий донес ему о своих распоряжениях.

— Наделал ты дела! — сказал князь. — Как же можно выдавать из государевой казны деньги без указа? А ты чего смотрел? Для чего не сказал ты Федоту Ильичу, что это дело не в порядке? — продолжал князь, обратясь к дьяку.

— Я хотел было доложить его милости об этом, да он изволил мне сказать: делай, что велят.

Федот Ильич, сильно встревоженный, предложил князю послать за Емельяном и взять у него деньги назад.

— Нет, это не годится. Лучше завтра я выпрошу указ у государя царя Иоанна Алексеевича: он, верно, посмеется и велит деньги отпустить. 

Бедный Федот Ильич не спал целую ночь от беспокойства.

На другой день князь сказал ему, что царя рассмешила просьба крестьянина, что он приказал деньги оставить у Емельяна и донести ему, полетит ли он или нет.

— Однако ж надобно будет, — прибавил князь, желая напугать Федота Ильича, — выданные деньги взыскать с тебя, если челобитчик не полетит.

— Как с меня! За что, князь? — воскликнул испуганный Федот Ильич, который был столько же скуп, сколько рассеян.

— Так велено!

Федот Ильич в течение двух недель не знал покоя ни днем, ни ночью, и ежедневно, выезжая из приказа, отправлялся к Емельяну, чтобы с приставленным сторожем наблюдать за его работой.

Наконец, он донес князю, что крылья готовы.

— Да из чего он их сделал? — спросил князь.

— Из слюды. Он головой ручается, что полетит. Я велел устроить на Красной площади подмостки. Челобитчик со сторожем там уж нас дожидаются.

— Хорошо! Пойдем посмотрим, как он полетит.

Федот Ильич посадил князя в свою карету и повез его на площадь. Народ, глядя на подмостки, подумал сначала, что кому-нибудь хотят рубить голову, но когда увидел на них крестьянина с привязанными к рукам его огромными крыльями, то со всех сторон сбежался на площадь в бесчисленном множестве. Князь и Федот Ильич принуждены были выйти из кареты и с большим трудом добрались до подмостков.

— Ну что, готовы твои крылья? — спросил Троекуров.

— Готовы, боярин, — отвечал Емельян.

— Лети же проворнее! — сказал Федот Ильич, ужасаясь мысли, что ему придется заплатить осьмнадцать рублей в казну.

Емельян, перекрестясь, начал размахивать крыльями, несколько раз прискакивал и опять опускался на подмостки.

Вся площадь захохотала, кроме двух человек, а именно: Емельяна и Федота Ильича. Первого бросило в пот от усталости, а другого — от страха.

— Да что ж ты не летишь, окаянный! — закричал он с досадой.

— Крылья-то сделал я больно тяжелы. Я сделаю другие, полегче.

— И на тех так же высоко полетишь! — сказал Троекуров.

— Почему знать, князь? Надобно испытать, — подхватил Федот Ильич. — А из чего ты сделаешь другие крылья? — спросил он Емельяна.

— Надобно сделать их из ирши!

— А что это такое — ирша?

— Да тонкая-претонкая баранья шкурка.

— Позволь, князь, ему испытать, — продолжал Федот Ильич. — Мне сдается, что на иршеных крыльях он непременно полетит.

— Хорошо, пусть испытает.