|
В 1830 году вышло отдельное издание одноактной сатирической пьесы Масальского в стихах «Классик и романтик, или Не в том сила». Как бы подводя итог спорам приверженцев классицистского и романтического литературных направлений и одновременно заявляя о собственной позиции в этом вопросе, поэт утверждал:
Современники усматривали в «Классике и романтике» высмеивание барона А. А. Дельвига. Масальский отрицал это («Я всегда поставлял себе за правило не писать личностей, в чем могу поручиться честию. В моей комедии все лица вымышленные. Мне остается сожалеть, что разнеслись такие неосновательные слухи»), но, по-видимому, безуспешно. В необъективном, на наш взгляд, отзыве о комедии самого Дельвига («Литературная газета» от 30 июля 1830 г.) пьесе отказывалось в какой бы то ни было сценичности, а персонажей предлагалось отправить в желтый дом. Между тем «Классик и романтик» — одна из первых попыток воссоздать на русской почве жанр так называемой «драмы для чтения», то есть повествовательной пьесы, принципиально не предназначающейся к постановке на театре. Эта традиция, блистательно представленная во Франции циклом исторических драм «Лига» (1826 — 1829) Луи Вите, «Вечерами в Нейи» Каве и Диттмера, «Кромвелем» (1827) Виктора Гюго, затем оказала значительное воздействие и на историческую прозу Масальского. Наиболее ярко она проявилась в исторических сценах из времен Петра Великого «Бородолюбие» (2 части; Спб., 1837) — «романе.., написанном в драматической форме».
Действительно, роман и драма подчас обнаруживают тенденцию к взаимопроникновению. В описываемую эпоху подобное смешение литературных родов в произведениях на историческую тему прежде всего, однако, связывалось с именем Вальтера Скотта. Аполлон Григорьев вспоминал: «Вообще как-то форма изложения — действительно новая и притом драматическая у шотландского романиста — отталкивала от него старое читавшее поколение. «Как пойдет он эти разговоры свои без конца вести, — говаривал мой отец, — так просто смерть, право», — и пропускал без зазрения совести по несколько страниц». Именно Вальтер Скотт оказал на Масальского (как, впрочем, и на многих других исторических романистов) определяющее влияние — и не только в сфере контакта романа и драмы. Непременная любовная интрига (или ее значимое, обыгрываемое отсутствие), густой «местный колорит», изображение государственных мужей частным образом — вот что Масальский взял на вооружение у отца всех исторических романистов нового времени.
О том, как Масальский представлял себе соотношение вымысла и истории в художественном повествовании, а также задачи романиста в целом, свидетельствует его предисловие к роману «Невеста Петра Второго» (1842): «Конечно, роман не история, однако ж и роман, в котором действуют исторические лица, не должен, по нашему мнению, взводить на них небылицы. Исторические источники обыкновенно говорят коротко и холодно: вот как было дело. Фантазия романиста по этим кратким и холодным указаниям может углубляться в прошедшее, вникать в характеры, догадываться о тайных сердечных побуждениях, о внутренних, скрытых пружинах открытых действий, доискиваться подробностей там, где история не говорит об них, одним словом, представлять прошедшее в виде настоящего и воскрешать жизнь со всеми ее страстями, тревогами, надеждами, радостями и страданиями». Этими принципами Масальский стремился руководствоваться на протяжении всей своей литературной деятельности.
Первый и самый известный исторический роман Масальского «Стрельцы» —о борьбе за власть между сторонниками царевны Софьи и царя Петра — вышел в 1832 году. В три месяца было раскуплено 1500 экземпляров. Только при жизни автора книга выдержала 4 издания. |