|
В три месяца было раскуплено 1500 экземпляров. Только при жизни автора книга выдержала 4 издания. Отклики современников отличались крайней противоречивостью. «Северная пчела» называла «Стрельцов» замечательным явлением словесности и утверждала, что роман «может даже быть полезен во многих отношениях для будущего историка Петра Великого; ибо автор... входил в тщательное изыскание и соображение исторических источников и, нередко прибегая к исторической критике, объяснил многое, что доныне оставалось недосказанным или было несправедливо или неполно описано» П. А. Плетнев, напротив, считал, что «Стрельцам» «недостает главного — поэзии», а поэт Н. М. Языков в письме А. М. Языкову от 6 января 1832 г. так отзывался о романе: «Стрельцы», как мне кажется, вздорное произведение, а Масальский — наследник бездушия и пошлости Булгарина в романе. Жаль, что у нас исторические предметы — и самые важные, своехарактерные и действительные — попадаются в руки бесталанных головушек». Любопытно, что при перепечатке в 1885 году «Стрельцы» вызвали не менее живой отклик в периодике, став не только событием текущего литературного процесса, но и предметом острой полемики. «Стрельцы» принадлежали к любимым произведениям детства и юности Ф. М. Достоевского. Но самое примечательное, пожалуй, то, что роман Масальского, по-видимому, инспирировал формирование пушкинского замысла повести о стрельце.
Экземпляр «Стрельцов» имелся в библиотеке Пушкина (зарегистрирован под № 231). «Стрельцы» могли привлечь Пушкина не только добросовестностью исторических разысканий (в частности, в «Истории Петра» Пушкин присоединился к точке зрения Масальского на характер избрания Петра на царство (X, 10 — 11)), но и изложенными в предисловии теоретическими воззрениями на взаимодействие в романе факта и домысла, дидактического и художественного начал. Масальский писал о необходимости «все вымышленные происшествия представлять в связи с истинными, как последствия оных, как подробности, дополняющие и объясняющие повествование Истории или, по крайней мере, ей не противоречащие». Такая точка зрения свободна от крайностей Ф. В. Булгарина, декларировавшего подчинение вымысла требованиям исторической достоверности, и И. И. Лажечникова, выступавшего за приоритет «поэзии» перед «истиной» (XVI, 67). Позиция Масальского, пожалуй, ближе М. Н. Загоскину («исторический роман — не история, а выдумка, основанная на истинном происшествии»), хотя и далека от классического пушкинского определения исторического романа, гармонически уравновешивающего историю и вымысел, а не противопоставляющего их («в наше время под словом роман разумеем историческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании»; XI, 92). Мнение Масальского о том, что, хотя нравственное поучение — непременный компонент исторического романа, оно не должно обнаруживаться автором слишком явно, смыкается отчасти с творчеством Пушкина. Дидактическая проблематика отразилась, например, в письме Гринева внуку Петруше, не вошедшем в окончательный текст «Капитанской дочки». В системе вымышленных персонажей и элементах сюжета, реконструируемых по планам пушкинской повести о стрельце, наблюдается определенное сходство с романом Масальского (отражено в трех планах из пяти). Один из героев плана № 1 — «полковник стрелецкий», который имеет «большое влияние на своих» и которого Софья хочет переманить на свою сторону. Один из центральных персонажей романа Масальского — командующий полком пятисотенный Василий Бурмистров, чрезвычайно влиятельный среди стрельцов. Проблема привлечения его на сторону Софьи обсуждается ее приверженцами в VI главе первой части. В третьем плане говорится о стрельце, который, узнав о заговоре, объявляет о нем Софье. |
