Завидев меня, поручик сразу поехал навстречу, доложив о своей победе. Не получив ни единой царапины в бою, Федор выглядел очень довольным и все еще не слезал с седла, объезжая захваченный монастырь на своем Гарсоне и всюду давая указания по праву командира-победителя. Нашим воинам он сразу же поручил конвоировать пленных французов. И теперь под вооруженным конвоем пленные французские солдаты убирали трупы своих товарищей, павших в бою, с монастырского двора. Живые относили мертвецов к монашескому кладбищу, чтобы похоронить утром. Недалеко от покойников, раздетых и сложенных в длинный ряд, пленные французские егеря зажигали костры, чтобы прогреть мерзлую землю, в которой на рассвете им предстояло вырыть могилы. А другая команда, состоящая из трех десятков егерей, которых мы пленили на болоте, занялась заготовкой дров под конвоем семеновцев.

Федор Дорохов сообщил мне, что наши кавалеристы, напав на вражеский бивак, поубивали, застав врасплох, почти полсотни французов. Еще почти три десятка французских егерей были ранены. Их вместе с другими пленными, с офицерами, которые, конечно, не участвовали в уборке трупов, наши загнали в монастырские башни с провалившимися перекрытиями, устроив внутри них костры, чтобы пленники не замерзли. Обе башни по распоряжению поручика хорошо охранялись, так что угроза, что пленные сбегут, практически отсутствовала.

Меня удивило, что среди всего этого разгрома, учиненного нами французскому полку, между костров совершенно свободно разгуливает полноватый и лысоватый французский полковник. Впрочем, этот человек выглядел растерянным и не опасным. К тому же, его повсюду сопровождали двое наших конвойных с ружьями. Оказалось, что Дорохов проявил великодушие, оставив командира вражеского полка на свободе, лишь разоружив и приставив к нему охрану.

— Полюбуйтесь, ротмистр, это полковник Анри Верьен, командир полка конных егерей, который мы только что разгромили, захватив старших офицеров и даже их полковой штандарт, — с гордостью похвастался Дорохов своим трофеем, указывая на обгорелое знамя французского полка с древком, увенчанным бронзовым имперским орлом, спасенное из огня, поглотившего французскую штабную палатку, которое держал в руках один из наших часовых.

Похоже, француз не находил себе места от позора, постигшего его, как командующего. Он то прикладывал пенсне к своим близоруким глазам, то снимал. Свою большую черную полковничью шляпу с углами он в суматохе оставил в горящей штабной палатке, и его непокрытая лоснящаяся лысина блестела в свете костров. Промакивая платком испарину, выступающую на лбу, несмотря на мороз, французский офицер смотрел на нас с видом затравленного зверя.

— Я вам обещаю, поручик, что, как только вернусь в штаб Кутузова, сразу же напишу представление на повышение вашего звания и на орден для вас. Вы это заслужили, — сказал я вполне искренне, считая, что Федор честно заработал своим геройством поощрение и продвижение по службе.

В это время наши бойцы, не занятые в конвоировании пленных и сборе трофеев, разбивали лагерь в монастыре. Хоть он и был полуразрушенным, но все-таки три уцелевших высоких стены вполне неплохо защищали от ветра. Все русские солдаты, даже раненые, находились в приподнятом настроении, поскольку, во-первых, они победили, а во-вторых, они понимали, что теперь до городка Здешов, куда направляется отряд, осталось добираться совсем немного. Не более одного дневного перехода.

Хотя никто не доводил до сведения рядовых маршрут нашего движения, но моравские добровольцы почти сразу узнали цель похода от виконта Леопольда. И они, конечно, разболтали нашим солдатам. Языкового барьера почти не существовало, поскольку и некоторые семеновцы, и некоторые моравы вполне сносно изъяснялись по-французски, который давно уже, задолго до 1805 года, стал языком международного общения. И теперь солдаты надеялись, что там, в городке, офицеры, быть может, дадут увольнительную хоть на полдня, чтобы после тяжелого похода пройтись по кабакам и поиметь женщин.