Иван Степанович не двинулся с места. Ждал. Оглядел колхозников. Те тоже молчали, ожидая развязки.

— Со сколькими бабами ты переспал, покуда мы на передовой дохли? Свою шкуру сберег. Цел и невредим, как боров. Вот и вкалывай, коль победа наша тебе — не праздник, — дохнул в лицо сивушным перегаром и хотел схватить Самойлова за грудки. Тот перехватил руку тракториста, закрутил за спину. Виктор взвыл. Самойлов отшвырнул его и спросил резко:

— Кто следующий?

— Наших мужиков бить? — полетел в председателя опустошенный штоф. Самойлов успел увернуться и, схватив бросавшего за шиворот, выкинул из-за стола.

— Вон из колхоза! — крикнул зло. И пригрозил: — Сегодня выселю из дома, вместе с семьей! С волчьим билетом, как бродягу и пьяницу! Чтоб званье фронтовиков всякая мразь не позорила! Чтоб через час со своим барахлом на большаке были. Понятно? И со всеми так поступлю, кто через час не окажется на работе! — гремел председатель впервые на всю улицу.

Колхозники до этого дня не слышали его крика, считали, что Самойлов и не умеет ругаться. И вдруг прорвало… Довели человека, вынудили.

В считанные минуты застолье опустело, утихло. Исчезли столы, разбежались люди. Иван Степанович, проверив, все ли на своих местах, вернулся в правление. Там его уже ожидала заплаканная баба, это ее мужу велел Самойлов убираться из деревни.

— Простите его. Ради детей. Не прогоняйте из деревни. Некуда нам идти, — выла баба.

— Отчего ты пришла? В чем провинилась? Где твой герой-фронтовик? Иль на трезвую голову храбрость потерял? Мне с тобой говорить не о чем! Да и с ним. Чего воешь? Не вдовая! Пусть мужик о семье позаботится теперь. Но не в нашем колхозе! Дом освободили? — спросил хладнокровно, спокойно.

— Нет.

— Не заставляйте меня применить к вам крайние меры, — предупредил жестко.

— Какие? — ахнула баба.

— Вызвать милицию. Она найдет, куда вас переселить.

— Не повторится дури, — обещала баба за себя и мужа.

— С меня и этого хватает. Другим наука будет. На вашем примере убедятся, будут разумнее, — и, дав женщине час на сборы, выгнал из правления, чтоб не мешала работать.

Вскоре заявился и сам виновник скандала.

— Меня с дому сгоняешь? А по какому праву! Я тут родился! А ты кто?

— Здесь труженики жить будут. Пьяницам места не будет! И живо выметайтесь! Новые дома не для бездельников!

— Верни мне мой дом!

— Сейчас верну! — взялся за телефон Иван Степанович.

— Зачем шуметь, мужики? К чему все это, Степаныч? Оставь телефон. Давай поговорим по-человечески! — предложил внезапно появившийся Ананьев. — Виноваты мы. Обосрались. Слов для оправданий нет. Но ведь живые люди. Лошадь об четырех ногах, а и та спотыкается. И никто, ее за это не убивает и не гонит со двора. Хозяин должен сердце иметь. Понятно, что ты устал. Но и мы не с праздника домой вернулись. Позволили слабину в кои веки…

— Нашли время! — вставил Самойлов.

— Да пойми! Победа для нас как день рождения! Могли не дожить, не вернуться никогда. А мы — живы! Иль за это нам у тебя прощенья просить? Ведь сам воевал. Пойми нас, дураков, что лишнее болтали. Его и меня. И точно творю, больше этого не повторится.

— Договорились, — согласился Самойлов.

И больше никогда не натыкался в колхозе на пьянки и застолье.

Набирала деревня силу. Росли посевные площади. Не одна, жалкая, а целых четыре фермы коров появилось в Масловке. Два больших птичника отстроились. Пасека давно перевалила за пятьсот ульев.