— Если вы хоть одно письмо отправили или получили, вы уже давно бы не были в живых, — усмехнулся оперативник и продолжил: — Мое дело — сообщить вам то, что мы получили. А решать вашу судьбу буду не я, а начальник зоны.

— Мне уже все равно, — поник Самойлов.

— Возможно, не все потеряно. Но я пока ничего другого сообщить не могу, — развел руками оперативник и разрешил Ивану Степановичу вернуться в барак.

Самойлов шел, спотыкаясь, не видя земли под ногами. На голову лил дождь, стекал за шиворот и пазуху. Человек не чувствовал.

Он и не знал, что внутренне, подспудно, очень верил в скорое освобождение. Он ждал его больше всего на свете. А оно оказалось призрачным.

Самойлов и не помнил, как дотащил себя до барака. Увидев его, зэки поняли, случилась беда. Подсели ближе.

— Что стряслось, Вань? — дергал Самойлова за рукав старый профессор.

Иван Степанович вцепился зубами в подушку. Душили рыдания, проклятия.

— Вань, остынь, попей воды, — совала чья-то рука кружку с водой.

Стучали зубы о края. Вода колом становилась в горле. Кто-то бил по спине, чтоб не захлебнулся горем человек,

— Затянись, — предложил папиросу.

Когда закурил, полегчало. Понемногу приходя в себя, рассказал о разговоре с опером.

— Послушай, вон Дементий наш, юрист до зоны. Он тебе такую жалобу нарисует, всем чертям не устоять на зубах. А завтра мы ее с собой прихватим, когда нас из зоны вывезут, мы эту жалобу куда надо отвезем. Заставим пересмотреть, если и впрямь реабилитируют. Ты не психуй. Большее пережили, — успокоил бригадир и позвал Дементия.

Тот, услышав, в чем дело, долго расспрашивал Самойлова о жизни. А потом сел за стол, прогнав картежников, и начал писать жалобу от имени Самойлова.

В бараке стало так тихо, что было слышно поскрипывание пера, тихий шелест бумаги.

Иван Степанович снова ожил.

— Уж мы пробьемся на прием, уж мы устроим им промывание! О каких родителях можно напоминать фронтовику? Совсем охренели прокуроры? Небось, когда мы дохли в окопах, под обстрелами шли в атаку, кто тогда

вспоминал наши биографии? — гудел бригадир в кулак, чтоб не мешать Демке.

— Ты, Иван, нос не вешай, коль начали наши дела шевелить, свежим ветром повеяло. Глядишь, дурь выветрится из мозгов, — успокаивал Абаев.

Жалоба была готова лишь под утро.

Когда Дементий читал ее, у Ивана Степановича дух захватывало.

— Как все четко, просто и доказательно. Словно всю жизнь ты со мной прожил бок о бок, — благодарил юриста.

— Дай Бог, чтобы помогла она тебе, — пожелал Дементий, смущенно улыбаясь.

Эту жалобу бригадир в нательную рубаху зашил. И сказал:

— Я дам знать, как с нею получится. Сразу сообщу.

А через пару часов его вместе с двумя зэками из другого барака и впрямь вывезли из зоны…

Иван Степанович приказывал себе не вспоминать о жалобе, забыть о ней на месяц-другой.

«Ведь отдохнуть надо мужику, побыть дома. Не сорвется же он из-за меня прямиком в Москву подавать жалобу. У него и свои заботы есть. Только бы насовсем ее не затерял. А уж подождать можно», — успокаивал себя Самойлов,

Но сердце не согласилось с доводами разума и болело каждый день. Устало…

Начальник зоны словно забыл о Самойлове. Ничего не говорил, отправит его обратно либо оставит до конца срока в своей зоне.

Каждый день после отъезда бригадира потянулся сущим наказанием. Он даже спать разучился. Сидел молча, скорчившись на шконке, ждал. Потому первым услышал голос охранника:

Самойлов! Иди к оперу! Там тебе что-то пришло!

Иван Степанович уже не бежал.