Каждый день после отъезда бригадира потянулся сущим наказанием. Он даже спать разучился. Сидел молча, скорчившись на шконке, ждал. Потому первым услышал голос охранника:

Самойлов! Иди к оперу! Там тебе что-то пришло!

Иван Степанович уже не бежал. Он знал, не всякое известие — радость.

Едва вошел, оперативник глянул косо:

Значит, жаловался, засранец?

Как вы смеете? Этого права на жалобу меня никто не лишал! — возмутился Самойлов.

— А как отправил, минуя спецчасть? Иль для тебя исключение сделано?

— Нет исключений из правил больших, чем мы сами,

— невесело усмехнулся Самойлов.

— Как отправил жалобу? Тебя спрашиваю.

— С этапа. Когда сюда нас везли, — соврал Иван Степанович.

— С кем ее отправил?

— На судне, сделал вид, что уронил. К конверту с жалобой записку пришил. Мол, прошу того, кто найдет, отправить по адресу. Кто-то нашел. И отправил. Не перевелись, значит, добрые люди на свете, — удивлялся Самойлов собственной находчивости. И спросил: — А что мне сообщили по ней?

— Дело снова на пересмотр пошло. Теперь оно в Верховном Суде находится. Проверяется и обоснованность отказа союзной прокуратуры рассмотреть дело. Если ваша жалоба будет удовлетворена, многие по шее получат.

— И как долго мне этого ждать?

— Чего? — удивился оперативник.

— Удовлетворения жалобы, понятно, — пожал плечами Самойлов.

— Не больше месяца. Такое правило у них по срокам рассмотрений. Но смотри, Самойлов! Не испытывай и мое терпение. Чтоб в обход спецчасти ничего не посылал. Иначе в шизо загоню, — пригрозил опер.

— Мне можно идти? — встал Иван Степанович.

— Куда торопитесь? Кто ждет вас? Хочу несколько вопросов задать, — протянул оперативник Самойлову папиросу. Тот не поспешил закурить. Внутри все тоскливо сжалось. То засранец, то папиросой угощает, с чего так-то?

— Если освободят вас, куда поедете? На прежнее место жительства или к родителям? — прищурился оперативник.

— На прежнем месте давно другой человек работает. Свои порядки навел. Да и люди к нему привыкли. Я там лишним стал. А родителям — никогда родным не был. Так уж получилось. Но не останусь без дела. Без работы не пропаду, найдут и для меня. А где? Да какая теперь разница? Лишь бы скорее…

— Тоже верно, — согласился опер.

— Скажите, а Верховный Суд может оставить мою жалобу без удовлетворения? — дрогнул голосом Иван Степанович.

— По теории — может. Но на практике, насколько мне известно, дело, взятое на рассмотрение, как правило, решается положительно. Если шансов нет, его не берут к производству. Понятно? Но случаются исключения. Очень редко. И все же — бывают, — подлил опер ложку дегтя. Иначе не мог.

— Чего ж не курите? — заметил удивленно. И, видно, понял, сказал сбивчиво: — Мне не объяснять вам, что такое дисциплина. А что, если все начнут в обход спецчасти жалобы посылать? Что будет? Анархия! Но у нас — зона! И вы покуда не освобождены от наказания.

От этих слов Самойлову и вовсе курить расхотелось. Он положил папиросу и спросил тихо:

— Почему вы меня снова о родителях спросили?

— Они у вас не в Пензе, в самом Париже живут. Что ж тут удивительного в моем вопросе?

— Кому-то и в Пензе жить надо. Лично мне она предпочтительнее Сахалина и Сибири. Уж лучше маленький колхоз, чем большая зона…

Оперативник рассмеялся, сказав скупое:

— Согласен.