— Лично я против вашей реабилитации. И скажу почему! Слишком часто вами высказывались недовольства властями. Осмелели в зоне! Иль мало получили? Или наказание не образумило? Почему строй называл дерьмовым и дурацким?

Абаев молчал. Он действительно говорил такое. И не раз… И не только он. Многие не просто говорили, а были убеждены в этом. Но кто из них донес в спецчасть на него? Значит, есть в бараке стукач… Не извелись. Их век не скоро кончится, коль даже в барак подсовывает администрация своих фискалов…

— Так знай! За прошлое тебя простили. А нынешнее — у меня в досье лежит. В нем о тебе немало. И это досье достанет тебя повсюду. В любой день. Внезапно. Потому на воле живи, прикусив язык. Помни это. Когда ты о нас забудешь, мы тебя вспомним! И снова с тобою встретимся. Но уже тогда не попадешь в число невинно пострадавших, под общую волну. Мы сумеем тебя забрать чисто и навсегда. Прямо с воли, как из сказки. А потому, уходя, помни, не все на воле тебе дозволено и доступно.

— Что загрустил? — обняла мужа Клава.

— Сказку вспомнил. Северную. И сам не знаю, зачем? До гроба ее помнить стану. Тенью она за плечами стоит. Клеймом. Она и сюда приплелась за мной…

Женщина смотрела на побледневшее лицо мужа, на стиснутые кулаки.

Вот таким он ушел из спецчасти, под злой смешок и грязное напутствие:

— Нет, Абаев, не прощай! Лишь до встречи! Ее недолго ждать! Тюрьмы и зоны никогда не пустуют. В них всегда хватит места и правым и виноватым. А коль попал сюда — не будет тебе веры. Погуляй, пташка! Покуда клетка проветрится. Но помни, мы без работы не сидим…

Борис пытается отогнать воспоминания. Ведь вышел! На воле… Ну мало кому что наговорили? Это осталось далеко, в Сибири. А тут… Семья…

— Боря, иди спать. Отдохни, — уговаривает жена.

— Да, конечно. Только, закрой калитку на замок. И хватит гостей…

— Почему? — удивилась Клавдия, непонимающе, растерянно, глянула на мужа.

— Закрой. И впредь никогда не держи открытыми двери. Ни на минуту о том не забывай. Ведь и на юге в иных домах беда случается. И здесь кружит она — эта северная метель. И забирает из домов и семей. В зоны… Кто в том виноват? Открытые калитки или души? Доверчивость иль глупость? Я устал и замерз. Я больше не хочу попадать туда. Закрой калитку и никогда не открывай ее настежь, чтобы не мерзли от горя, не разлучались…

Клавдя ветром вылетела во двор. Она все поняла…

Глава 5. ТАНКИСТ

Виктору Ананьеву сразу не повезло. Не пришелся он по душе начальнику охраны и чекистам. Его хмурое, изможденное лицо, пронизывающий, сверлящий душу взгляд восстанавливали против тракториста всех, с кем поневоле приходилось сталкиваться.

— Контра! Диверсант! — метелили его чекисты в камере. За что его забрали, дубасили, материли, за что осудили на двадцать пять лет, он так и не понял.

— Забыли доложиться паскуде! — втолкнули его в камеру, поддав сапогом. И, навесив на двери тяжеленный амбарный замок, уходили, матерясь.

Виктор либо сидел, либо лежал скомканной тряпкой на бетонном полу. Тут он приходил в себя после допросов.

Случалось, впадал в забытье. Здесь же, на полу, хлебал из миски вонючее варево. И ждал, когда все кончится,

И жизнь, и муки — надоели. Здесь, в полном одиночестве, он просидел два месяца. На третьем — втолкнули в камеру мужика. Избитого, растрепанного, изорванного.

Тот долго стонал. Не мог пошевелиться. И Виктору стало жалко человека.

Незаметно, слово за слово, разговорились. Рассказал Виктор мужику, что взяли его неизвестно за что.