Даха Тараторина. СтужаВраки – 5
Глава 1 Предзимье
Травушка принарядилась инеем, ровно заневестившаяся девка в праздничный убор. Выглянет дневное светило, согреет землю-матушку – и заплачет осока горючими слезами, стыдливо скрючится, пряча нагое тело, а там и вовсе сгниет. Стужа жалела ее – не потоптать бы! – и шла осторожно, берегла хрупкую красоту. Потому поршеньки1 ступали по тропке ровно, один пред другим, и глядела девица на них только, а не по сторонам. За то и поплатилась: самую малость до колодца оставалось, когда путь преградил мóлодец. Да какой! Высок, статен, кудри златые, речи дерзкие! Одна беда, что не по ее, не по Стужину честь эдакий жених. – Что ворон считаешь, Студеница? – засмеялся он, небрежно отталкивая девку с тропки. – Доброму человеку пройти не даешь. Стужа пошатнулась, тихонько хрустнула под кожаными поршнями заиндевевшая трава. – Добрый сам бы с дороги отошел, – процедила она. – Чего говоришь? А что ей еще сказать, девке непутевой? Чтоб Студеницей не обзывал? А кто она, коли не Студеница? На свет появилась едва ли не холодной, да мать отмолила, сама заместо дочери в Тень ушла. Чтоб не дразнился? Так все дразнят, от мала до велика! Уродилась девка таковой, что лучше бы вовсе не рождалась: хворобной, бледной, слабой. От самого малого сквозняка норовила околеть, а как в лета вошла, так и вовсе хоть плачь. У иных девиц коса в руку толщиной, щеки румяны, очи ясны. А Стужа что? Мышь полевая: три мшистых волоса в четыре ряда, глаза серы, уста что две тонкие ниточки. – Ничего… Стужа поправила коромысло на плече и двинулась дальше. Да не тут-то было! Молодец обогнал ее, оперся локтем о колодезный навес. – Что, по воду? Стужа не ответила. И без того ясно, что не по грибы, а коли нет, так и объяснять без толку. – Баньку небось топите? – Ну топим. Вот же пошутил Старший Щур2, награждая семью эдаким сыном! Красив Людота ровно княжич, а глуп как полено. Баньку перед закликанием Мороза в каждом дворе топят. Как иначе-то? – А опосля к праздничку готовиться станете? Батюшка избу угольком окурил? Матушка тесто на пироги поставила? Могла Стужа сказать, мол, кому матушка, а кому и мачеха, но чего ради? Людоте до того и дела нет, к другому ведь разговор ведет. – Ты, коли спросить хочешь, когда Нана без присмотру останется, так и спрашивай. А то ходишь вокруг да около, работать мешаешь. Стужа зло нацепила ведро на крюк и скинула в колодец. Вóрот3 скрипнул, закрутился… Но заместо плеска раздался такой гул, что уши заложило. Девка перегнулась через сруб поглядеть. Первые заморозки едва опустились на деревню – быть не может, чтобы вода заледенела. Не видать! Только смоляной зев колодца холодом дышит. Людота, хохоча, пихнул девку в спину, подсек у колен… Так бы и свалилась в черноту! Да удержал, не дал упасть. – Пусти, остолоп! Вконец ополоумел?! – Что, испугалась? – Молодец знай зубоскалил. – А ну как я тебя на руки подыму да в колодец кину! Тогда, небось, посговорчивее станешь. – А ну как я тогда батюшке доложу, кто к сестрице ходит, покуда родичей дома нет? – в тон ему ответила Стужа. Она замахнулась, да только для виду. Что девка эдакому богатырю сделает? Оно и мачехе с отцом жаловаться толку нет: сестрице попеняют, а Людоте что об стену горох. Подле колодца стояла длинная жердина: мало ли кто ведро обронит? Стужа опустила ее вниз – пробить ледяную корку. Ударила раз, второй… Дудки! – Каши мало ела! Дай. – Людота взялся за дело сам, а между тем продолжил: – Сестрице передай вот что. Как соберемся Мороз закликать, пусть в избу воротится. |
