— Ксанка, что ты такое говоришь?!

— Что есть, то и говорю. Погоди, уеду, ты волю почуешь, так сама поймешь, что я права.

— Ксанка!

— Ладно. Хватит об этом. У меня к тебе другое дело есть. Не знаю уж, как ты решишь, — здесь оставаться или в Кларетту податься… Молчи! Об этом уже все переговорено. Я о другом. Если к тебе придет однажды девушка и попросится при храме жить… Уж не знаю, как она назовется, да и ты не допытывайся. Просто позволь ей остаться.

— Ксанка! Ты чего, будущее видеть начала?

В глазах у Ингольды загорелось любопытство, и Ксанта вдруг вспомнила, как давным-давно, когда они только-только познакомились, Ингольда спросила ее:

— А чудо показать можешь, раз ты жрица?

Ксанта тогда вытянула вперед руки, довольно неуклюже, но старательно «оторвала» большой палец, «прирастила» его на место и сказала со вздохом:

— Других чудес не будет, ты уж не взыщи.

И сейчас она могла бы повторить старый фокус, но вместо этого просто молча сидела на постели, опустив глаза. Ксанта понимала, что Ингольде и в самом деле нужно чудо, хоть крошечное, чтобы поверить беззаветно в свою богиню и в себя, чтобы не в одиночку и не без надежды тащить через годы ту ношу, которую Ксанта только что беззастенчиво на нее свалила. И все же чуда не будет. Это Ксанта знала совершенно точно, но не могла подобрать слов, чтобы сказать это Ингольде.

На ее счастье, затянувшееся молчание прервал громкий шорох под кроватью. Ингольда опустилась на колени, потянула на себя лежащую на полу плетеную циновку и заворковала:

— Гес, лапочка, а ты выходит все время там была? Надоели две тетки тебе своими разговорами, правда? Ну вылезай, солнышко, я тебе молока налью. Все лучше будет, чем попусту трепаться…

Вдруг она замолчала, судорожно вздохнула и вскрикнула:

— Ксанка! Дреки! Керви! Вы только поглядите на это!

На циновке, сверкая черными бусинками глаз, сидели сразу две черепашки. Одна — побольше, вторая — поменьше.

8

На следующий дейь совершилось еще одно маленькое чудо — Дреки твердо заявил, что намерен отправиться на север вместе с матерью и Керви. Ксанта, разумеется, и не думала протестовать — напротив, вздохнула с облегчением. Она-то полагала, что упрямый мальчишка решит остаться в Венетте дразнить гусей, и готовилась к тому, что постоянное беспокойство за судьбу сына отравит ей последние годы жизни. Однако обошлось.

Лед в гавани благополучно растаял через два дня на третий, и больше никаких разумных причин откладывать отъезд не было. К тому времени Ксанта почти восстановила силы, но все еще не могла толком опираться на ногу. Керви нанял для нее роскошный портшез. Ксанта предвкушала, что полюбуется напоследок Венеттой, «как благородная», но в день отъезда был сильный ветер с мокрым снегом, носильщики бежали рысью, портшез отчаянно качало, Ксанта цеплялась за подлокотники и все ее мысли были лишь об одном — как бы не выпасть на тротуар и не сломать себе еще что-нибудь. На такой вот светлой ноте она и простилась с городом, которому отдала без малого полжизни.

Плавание тоже поначалу не заладилось. То есть Керви как раз остался донельзя доволен — ветер был достаточно силен, устойчив, но не переходил в ураганный, а потому они продвигались вперед на удивление быстро и без особых трудностей. Дреки тоже был доволен, хотя Керви настоятельно попросил его пореже появляться на палубе: «Помочь ты никому не сможешь, а помешать — запросто». Однако Дреки был не из обидчивых и быстро нашел для себя работу и компанию на камбузе, где его умение готовить и хорошо подвешенный язык были оценены по достоинству.