Изменить размер шрифта - +

Желательно некурящую.

Мне около тридцати, есть сын, славный мальчик

шести лет.

Люблю долгие прогулки на природе, хорошую музыку,

люблю ходить в кино, ужинать при свечах и впрыскивать в вену

практически чистый героин.

 

Ответ с пометкой такой-то присылать в газету…

 

Складываю бумажку с номером Моны, кладу на тумбочку; не знаю, почему просто не выкинул.

 

Я лежу в кровати, на сон это не похоже. Вся мебель на своих местах. Сквозь тонкие стены я слышу, как бьют соседские часы. Встаю, иду босиком. Заглядываю к Мартину, он спит, обняв большого желтого медведя, держит его за шею, как будто хочет задушить. Выхожу на кухню, радуюсь, что накануне помыл посуду. Открываю дверцу шкафа и вынимаю пакет с героином. Здесь я, должно быть, повернулся во сне, застонал, удивленный. Пакет в единственном числе, один пакет, больше нет. Я рассматриваю его на свету, проникающем в окно. Пакет пуст. На дне — немного белого порошка, для укола недостаточно, только для мыслей о муке или разрыхлителе. Я сажусь за стол, держусь руками за голову, плачу, разглядывая пустой пакет на столе. Во сне я знаю, что это значит. Знаю, что ад бывает не после смерти, ад — это не другие. Ад — это сидеть, глядя на пустой пакет, в то время как твой маленький сын спит рядом.

Сижу на кровати, все еще не понимая, что это только сон. Я все еще человек с пустым пакетом. Иду на кухню, не зажигая света, вожусь с металлической коробкой с героином в темноте. Уже заглянув в нее, подержав пакеты, я продолжаю сидеть за кухонным столом и курить, пытаясь нормализовать дыхание. Завтра начну продавать. Завтра. Включаю свет, вынимаю электронные весы. Остаток ночи я делаю пакетики с белым порошком. Я никогда не стану человеком из сна.

 

45

— Ты придешь в четыре, да?

Я слишком долго не разжимал объятий, он почувствовал: что-то не так, как обычно. Да, солнышко, я приду в четыре. Я обещал, что не буду забирать его последним, оставлять с раздраженным воспитателем, который уже все убрал и хочет домой.

Да, солнышко, я обязательно тебя заберу. Он держит меня за шею, я как можно мягче высвобождаюсь и встаю. Папа обязательно тебя заберет.

В автобусе начинают потеть руки. Выхожу на Ратушной площади, прохожу по Истедгаде. Каким далеким кажется путь. Никто на меня не смотрит, никто не пялится, всем все равно. Я иду по Истедгаде, проверяю внутренний карман куртки: все там, все четыре. Маленькие пакетики с наркотиком, белые пакетики, свернутые и запаянные в пищевую пленку. Я видел, как это делается, и сделал так же. Приблизившись к церкви, беру их в руку, приготовившись выбросить или проглотить. Ненавижу это место. Ненавижу церковь, ненавижу джанки у церкви. Ненавижу здесь стоять. Те несколько раз, что мы покупали на улице, это делала она. Ей было все равно: хочешь поставиться? Да. Почему же не покупаешь? Я никогда толком не мог объяснить. По крайней мере вслух. Пока мне было где жить, пока я мог обдурить продавцов в супермаркете, я не был таким, как они, уличные джанки.

Я не такой.

И сейчас не такой. Особенно сейчас.

Я должен это помнить.

Я акула. Волк. Чудовище под кроватью.

Я тот, кто имеет. А они те, кто хочет иметь. Такие дела.

Все еще рано. У церкви стоит всего несколько человек. Потирают руки. Готовятся к плохому или очень плохому дню. Я подхожу, они смотрят на меня как на заблудившегося туриста.

У меня есть. Хорошее качество. Первый клюнул. Мы заходим за церковь. Недалеко, по утрам здесь немного полиции. Практически чистый. Убийца. Только сегодня. На нем джинсовая куртка, грязная белая футболка. Воспаленная рана на шее; задув кетоганом. Смотрит недоверчиво:

— Коричневый?

— Нет. Высший сорт.

На улице цена постоянная. Только так, и никаких переговоров.

Быстрый переход