Дома у нас были споры типа: ты посмотри на упаковку, блин, это ж только с четырех месяцев. Черт тебя подери, да смотри же, что берешь. А где конфеты, пиво, вино?

Сменив братику подгузник, дав ему немного смеси, подождав, пока он срыгнет, и докормив, мы усаживались во дворе. Вино мы меняли на сигареты у алкоголиков на лавочке. Сигареты было практически нереально спереть. Мы курили, пили газировку, пиво, если удалось стащить. Мне вкус не нравился. Ник смеялся: пей давай! Мы делили сигареты. Замечали, как на нас смотрят проходящие мимо взрослые. Мы стали вроде цыганят, с такими не разговаривают.

Мы болтали о девчонках. О сексе. О маленьком. Как его назвать?

Мать не появлялась. Редко. Оставалась на день-два. И снова пропадала.

47

Раннее утро. Мартина надо одеть: комбинезон, теплые сапоги. Мы выходим, на улице еще темно, народу мало. Изо рта поднимается пар, густой и белый, как сигаретный дым. Ночью шел снег, а теперь начал таять, надо смотреть, куда наступаешь.

Идем рука в руке по парку, доходим до сада. Я придерживаю для него дверь, и он взбегает по лестнице. К тому моменту, как я дохожу до группы, он уже стянул комбинезон и выковыривает из-под стула сменку. Обувается и отправляется дальше. Ловлю его, целую в лоб. В группе за одним из столов я видел Петера, его нового лучшего друга, так что на слезное прощание рассчитывать не приходится. Пожилой воспитатель ест овсянку вместе с детьми, которых, как и Мартина, рано приводят. Мартин присоединяется.

Мона выходит из кухни, в руке пакет с молоком, улыбается мне:

— Видели объявление о сменной одежде?

— Да.

Вынимаю одежду из рюкзака. Рейтузы, носки, полосатую фуфаечку и джинсики с пиратом на колене. Срываю этикетки и отдаю ей одежду. И обед, который Мартин оставил в раздевалке.

— И больше никаких конфет, — смеюсь я.

— Нет, а то мы, взрослые, растолстеем на конфискациях.

Машу Мартину на прощание, но он меня не видит, очень занят. Мона провожает меня до лестницы, какая-то девочка висит на ее ноге. Светлые косички качаются из стороны в сторону каждый раз, когда Мона с трудом делает шаг.

— Когда ты мне позвонишь? — спрашивает она и улыбается.

— Позвоню.

— Нет, не позвонишь.

— Нет, позвоню.

— Когда?

— Скоро.

Спускаясь по лестнице, я включаю мобильный. Сразу приходит первое сообщение. Один из постоянных спрашивает: «Когда откроешь контору?»

Посылаю ответ: «В девять». Во всяком случае, я успею к этому времени дойти. По пути домой получаю еще одно и посылаю тот же ответ. Это практически стало рутиной. Небольшой шрам на челюсти все еще болит, когда я запрокидываю голову. Но что случилось, то случилось. В первый раз тебя всегда берут на гоп-стоп Всегда Так мне сказали. Это как обряд инициации. А теперь это стало рутиной. Запираю дверь в квартиру, в первую очередь включаю телик. Без Мартина здесь слишком тихо. Если ничего не шумит, у меня случаются приступы страха: а вдруг он не вернется? Вдруг я его больше не увижу? Это быстро проходит, я говорю себе: он всего лишь в детском саду. Телевизор помогает. Отгоняет призраки. Из кухни я слышу, как повар рассказывает о приготовлении тюрбо с петрушкой и о том, что нужно есть больше фруктов, что мы забыли, какие они вкусные. Стою у стола с плошкой попкорна, достаю товар, белые пакетики, заготовленные ночью. Немного. Еще раз пересчитываю. Доедаю содержимое плошки, ставлю ее в мойку. Достаю свой собственный пакет и аппаратуру. Готовлю раствор, аккуратно, одновременно дожевывая. Маленький укольчик на диване перед телевизором. Ввожу раствор в кровь, а по телевизору молодая повариха окунает тюрбо в оливковое масло.