Делаю большие глотки горячего напитка, читаю газету.

Беру еще чашку и смотрю в окно.

По ту сторону оконного стекла как будто бы идет плохое кино.

Нереальное. Фантастическое.

И все же такое ощущение, что за мной наблюдают. С улицы.

Мне не надо запрокидывать голову и смотреть в потолок, чтобы увидеть этот фильм:

Я бегу.

Бегу, бегу. В джинсах трутся суставы. Ботинки слишком плоские. Совсем немного пробежал, а уже задыхаюсь.

Позади слышен крик. Стук подошв по мостовой.

Треск радио.

Зверь. Гонят зверя. Улица Эленшлегера упирается в Энгхаве. Зверь бежит.

В этом фильме я не оглядываюсь. Бегу сломя голову.

Перебегаю дорогу, слышу звук тормозов. Металл и резина.

Бегу по переулку, перекидываю пакетики через высокий забор и бегу дальше.

Бегу по двору. Мимо детской площадки.

Мимо Планетария.

Я у Озер. Бегу дальше.

«Озерный павильон», легкие болят. Кашляю и бегу.

Этот фильм не обязательно досматривать. Выхожу в туалет, вынимаю оставшиеся пакетики. Потом я буду себя ненавидеть. Но сейчас испытываю облегчение.

Я нахожу Карстена у церкви. Он пьет йогурт. Действие дозы, которую я ему сегодня продал, потихоньку проходит, голова у него, похоже, ясная.

— Будешь на меня работать?

— Да, конечно, черт возьми. Ты не пожалеешь.

— Надеюсь, что так. Найди Желтого Джимми, скажи, я хочу с ним переговорить.

51

— Он болен, — сказал я. — Похоже, он болен.

Ник сказал:

— Просто выделывается.

Мальчик лежал в коляске в прихожей. Он не замолкал с тех пор, как мы встали.

Мы держали у его носа овсянку, но он не замолкал.

Все плакал и плакал. Орал и кричал.

Мы засунули ему в рот полкусочка черного хлеба, он закашлялся и снова заплакал.

Ник спросил: тебе когда-нибудь дарили подарки, хоть что-нибудь?

Нет.

В детдоме, если ты не ел, что бывало?

Ты оставался голодным.

Да, ты оставался голодным. Он просто привык к тому, что с ним возятся.

Ему надо усвоить: если дают есть, ешь.

Глотай, или ночью тебе придется плохо.

Брат посмотрел одну передачу о боливийских беспризорниках, нюхающих газ и клей.

Но матери не было дома четыре дня, у нас не было денег на клей, нам пришлось искать магазин подальше, где нас не знали. Мы сидели на полу в гостиной, нюхали остатки краски из пакета. Пили вермут. Пили «Писает Амбон» и зеленый ликер со вкусом киви, все, что мы нашли в кухонном шкафу, где она это оставила или забыла.

В тот вечер мы слушали Элвиса. Если выкручивали звук на полную, вопли братика становились частью музыки. Как малый барабан, почти неслышный. Когда иголка перескакивала на следующую дорожку, мы громко разговаривали. Если надо было перевернуть пластинку, мы гремели бутылками. Мы говорили:

Ну как тебе красная краска? Как зеленая или хуже?

И мы смеялись. Громко смеялись. Смеялись, пока снова не начинала играть пластинка.

Я сказал Нику: может, он болен? Ник был голубоватым силуэтом. До дивана были сотни километров. Удивительно, как это он меня слышит.

Он сказал: давай посмотрим. Если через час все еще будет плакать. Когда Элвис снова споет «Wooden Heart».

Когда он пропоет куплет на немецком. Тогда посмотрим.

Если все еще будет плакать, найдем мать. Придется найти. Если она не в «Обезьяне» и не в «Медведе», то наверняка в «Клоуне». Если только не лежит на спине. Как гоночный автомобиль, на котором меняют колеса.

На пит-стопе.

Через час?

Да, и мы ее найдем.