Через час?

Да, и мы ее найдем.

Наутро мы проснулись на полу в гостиной. «Писанг Амбон» кончился, краска в пакетах высохла. Когда мы заглянули в коляску к братику, он больше не плакал.

Больше не плакал.

52

Три недели. Столько времени нужно. Три недели, и ты привыкаешь.

Три недели.

Утром я сидел в гостиничном ресторане, набивал рот шоризо. Ранним утром, и я успевал выпить еще один эспрессо до встречи с Карстеном и Джимми.

Три недели.

Когда кто-то говорит: дела, бизнес, — думаешь, они имеют в виду холодность, жестокость, деньги прежде всего.

Но теперь я понимаю.

Это бизнес. Я сижу по вечерам с бумажкой и ручкой, считаю оборот, считаю, сколько у меня осталось, насколько разбавить, сколько выручу за грамм, разбавленный и чистый.

Я сижу по вечерам и горбачусь, мастеря упаковку за упаковкой.

Три недели, и ты привыкаешь.

Карстен ждет на скамейке перед Глиптотекой. Так мы договорились. Карстен старше меня на десять лет, сидит на героине с четырнадцати.

Даю ему двенадцать упаковок. Я положил их в коробку из-под компакт-диска «Три тенора в Лейпциге».

Карстен сует коробку во внутренний карман. Угощаю его сигаретой, курим. Два старых друга, любителя оперы, на лавочке перед Глиптотекой. Он сухо кашляет, прикрывшись рукой. Затем говорит:

— У меня есть друг, так? Хеннинг.

— Ну?

— Он нормальный парень, давно его знаю, лет шесть-семь или что-то вроде того.

— Так.

— И когда я ему рассказал, что работаю на тебя, он жутко заинтересовался.

— Он надежный?

— Я давно его знаю…

— Приходи с ним в двенадцать.

Карстен поднимает большой палец и встает, направляясь к Истедгаде. К церкви, к шлюхам.

Через десять минут я встречаюсь с Джимми. На Старой площади, у фонтана. И ему я даю коробку от диска. Он в хорошем настроении. Говорит, познакомился с новой девушкой. В баре работает, у нее большая толстая задница. Огромная задница. И она готовит. Джимми смеется. Я спрашиваю, не знает ли он Хеннинга, друга Карстена? Он качает головой.

Я покупаю две рубашки. Магазин только открылся, продавец стоит у кассы, засовывает диск в магнитофон с таким видом, словно сейчас свалится и уснет. Потом еду домой, готовлю новую порцию. Надо успеть до двенадцати. Я всегда с трудом успеваю на автобусе. Но тощий парень, ловящий такси, слишком сильно смахивает на наркодилера.

Карстен ждет на скамейке. Отдает мне конверт, тот топорщится от купюр.

Спрашивает, не передумал ли я насчет Хеннинга. Киваю. Обходим Глиптотеку, Хеннинг стоит, потирая красные руки. Моих лет, грязная замшевая куртка, впалые щеки. Когда Карстен о нем рассказал, я подумал: как в плохом кино. Я подумал: стукач, диктофон в сапоге. Но парень, стоящий напротив, — настоящий джанки.

Задувы и признаки гепатита.

— Карстен говорит, ты хочешь раскидывать?

— Спрашиваешь, конечно хочу.

— Карстен говорит, тебе можно верить.

— Можно.

— Надеюсь, Карстен прав.

Протягиваю им по диску.

«Три тенора в Лейпциге».

«Три тенора в Мюнхене, Рождественский концерт».

Последний достается Хеннингу.

— Увидимся на этом месте ровно в три. Не без четверти и не четверть четвертого.

Снова встречаюсь с Джимми, на этот раз в парке Орстед. Снова обмениваемся дисками. Он говорит, что поспрашивал о Хеннинге, не знает ли кто. Знают. И говорят разное. Одни — что он нормальный пацан. Другие — что на него нельзя полагаться.

— Жульничает?

— Люди скажут все, что угодно, лишь бы самим получить работу.