Ну и видок у него. Темные сальные волосы. Брюки короткие, носков нет. Клочковатая бороденка, сквозь которую виднеется бледная кожа.

— Там что, сменная одежда? Выходной костюм?

Не смотрит на меня, глаз с машины не сводит.

— Иван!

Глаз с машины не сводит.

— Эй!

Я щелкаю пальцами у него перед носом. Реакция нулевая.

Курю, смотрю на него. Как в передачах про животных, где их изучают в естественной среде обитания. Как когда я смотрю на чокнутого старика с коляской. Я могу и дальше продолжать в том же духе. Он нервно ерзает, но взгляд по-прежнему прикован к машине: меня не существует.

— Ты видишь там что-то недоступное для других?

Смотрит туда же, меня нет.

— Я к тебе обращаюсь, говнюк!

Выпускаю дым ему в лицо. Он пару раз моргает, а когда наконец открывает рот, говорит тихо и с сильным акцентом:

— Оставь меня, пожалуйста, в покое.

— И что же там такого интересного?

— Оставь меня, пожалуйста, в покое. Это не смешно.

Голос монотонный, какие-то странные паузы, заминки.

— Если бы я не вошел, ты бы тут сейчас дрочил. Сидел бы и дрочил на чужую одежду. Ты в курсе, что это ненормально?

Он поднимается и орет, огромный рот, лицо перекошенное:

— Не мог бы ты заткнуться и оставить меня в покое?

К стене, рука на горле, он переминается на цыпочках.

— Не надо так разговаривать, не надо так со мной разговаривать, гондон ты штопаный…

Это брат моей бывшей девушки. С ним я пил чай и ел югославские пирожки его мамы.

Я отпускаю его, отступаю назад, почти готовый извиниться. И тут вижу, что у него из куртки что-то выпирает. Что-то похожее на пистолет, и какую-то долю секунды я верю, что мне крышка. Югославы, они такое творят, но тот идиот, что толкнул Ивану…

И тут я понимаю, что это бутылочное горлышко. Я сильно толкаю его в грудь, заваливаясь назад, он хватается за сушку. Бутылка вылетает из кармана и разбивается: осколки, коричневая жидкость. Какао.

Из его глаз водопадом льются слезы, взгляд шныряет от меня к разбитой бутылке на полу, он стоит, расставив руки, и дрожит. И вдруг издает гортанный звук, я никогда не слышал, чтобы человек издавал такие звуки. Я бью его в живот. Он складывается и падает на пол. Я беру свою сумку и ухожу.

10

— Привет, Ник, я освобожусь через две минуты. Подожди, пожалуйста…

Кемаль досчитывает деньги в пачке, которую держит в руках, и ставит галочку в лежащей перед ним бумаге. Дело к вечеру, почти все разошлись. На столе перед Кемалем стопкой лежат купюры по сто крон и горка монет. В основном он зарабатывает на белковых коктейлях и немецкой баночной кока-коле. Он не торопится прятать деньги, не волнуется, что они на виду. Да смилуется Господь над тем, кто дерзнет обворовать Кемаля. Да смилостивится над ним Господь. Кемаль уже сам по себе — проблема. А прибавить его качков… Тех, что уходят последними, кого приходится выгонять. Это их дом. Я знаком с их логикой. Не вздумай прийти сюда, в наш дом, в единственный наш дом, наше прибежище, и попытаться что-то отсюда унести. Здесь никто не ворует, даже диска от штанги никто не возьмет. Самое безопасное место в городе. Попытались было двое пару лет назад. У одного из них была выкидуха. Меня там не было, мне рассказывали. Они еще посмеялись над тем, что это была именно выкидуха Над тем, что лезвие так характерно лязгнуло. Драматично! Посмеялись немного. И больше не смеялись.

Кемаль отрывается от денег:

— Хорошо сегодня поработал, а?

И считает дальше.

— Да?

— Да, правда, я тебя видел. Ты основательно работал.

— Да.

— И долго.