Очень мужественный, прижимал к себе мать.

Она прелестная женщина.

Будете слушаться мамочку, а?

Или вам придется иметь дело со мной.

Он размахивал сжатым кулаком, громко смеялся.

В тот вечер он съел три бифштекса.

Шесть больших картофелин.

Соус, много соуса.

Мама приходила поздно, иногда с Хенриком, иногда без него.

Счастливая и навеселе, часто с подарками.

Много смеялась, покупала новую одежду. Летние платья.

Мы вместе сходили в «Бакен». Хенрик платил. Большой Хенрик.

Он был с дочерью, девочкой двенадцати лет, глаза у нее постоянно бегали.

Как будто она следила за мухой, которую больше никто не видел.

Он ее очень любил.

Крепко обнимал свою малышку.

Папину малышку.

Светило солнце, мы сидели на улице, ели рыбное филе. Он выпил три больших пива.

И еще одно: в такой день, как сегодня, очень хочется пить.

Прижал к себе дочку, так что от его торчащих усов у нее на щеках остались красные следы.

Это же твой папа, детка. Ты же не стесняешься папочки.

Слегка ущипнул ее за сосок через футболку. Громко засмеялся.

Они еще вырастут, детка, и все парни будут твои. Всем от тебя кое-что будет нужно.

Трахаться, трахаться.

Он громко засмеялся.

Она разозлилась, не хотела разговаривать.

Глаза на ее лице так и бегали, маленькая злюка.

Хенрик платил.

Мы покатались на каруселях.

«Дом вверх дном».

Американские горки.

Брату дочь Хенрика разрешила потрогать у нее между ног, за лотерейным барабаном. За сигарету.

Я потом понюхал его пальцы.

Еще одна бутылочка, в такой день, как сегодня, очень хочется пить.

Хенрик уже не мог идти прямо, и мама засунула всех нас в такси.

Он, уже никакой, полулежал на своей дочери. Трахаться-трахаться, прошептал мне Ник, и мы засмеялись.

В конце лета мама сказала:

Вы больше не увидите дядю Хенрика.

Маминого друга, дядю Хенрика.

Она месяц просидела на краю кровати и проплакала, плакала и курила.

Идите сюда, мальчики, дайте маме прикурить.

Когда она наконец вышла на улицу, то пропала. На несколько дней.

Дома почти не бывала, а если приходила, то избитой и плохо пахла.

Захлопывала дверь в туалет.

Рвала и потом громко ссала.

Водопад.

Мы ели макрель в томатном соусе, черствый черный хлеб.

Черный хлеб никогда не черствеет окончательно. Однажды вечером во дворе обнаружился орущий Хенрик.

Он кричал, что наша мать — шлюха.

Что наша мать — психопатка.

Чтобы держалась подальше.

Что она больная на всю голову.

Мы ему верили.

Через два месяца живот стал заметен,

Хенрик оставил прощальный подарочек.

27

— Что вы можете рассказать мне о ней?

Я сижу напротив священника. Он максимум на пару лет старше меня, сорочка с белым воротничком, сверху трикотажный свитер, очень прилично и сдержанно. Письменный стол темного дерева похож на стол албанца. Перед ним блокнот, он аккуратно записывает. Записал дату и мамино имя. Большой ручкой. Достал ее из ящика стола, расписал на листочке и приступил. Рядом с ним — компьютер, но такие вещи надо записывать. Такие вот мелочи должны убедить вас в том, что вы в руках профессионалов и не стоит беспокоиться: все это они уже неоднократно проделывали и нет ничего неудобного в том, чтобы знать мертвых людей.

Он аккуратен, строчки ложатся под небольшим наклоном. Такой почерк я встречал только у девочек.

Так и не придумал, что о ней сказать. Он прерывает молчание:

— Я понимаю, вам нелегко.