— Я понимаю, вам нелегко.

— Не знаю…

Может, я откровенен, потому что передо мной священник?

Он склоняет голову набок. В другой ситуации я бы употребил слово «ласково».

— Это… большая потеря.

— Нет.

Он пристально на меня смотрит, долгие годы учебы и пастырский опыт приходят ему на помощь.

— Это неправда.

— Разве?

— Да. Я вижу, что это не так. Вполне возможно, ваши отношения были непростыми, неоднозначными. Но это не значит, что… что вы ее не любили. Иногда сама жизнь становится у нас на пути. Понимаете, что я имею в виду?

— Не уверен.

— Жизнь становится у нас на пути. Жизнь, понимаете, всякие мелочи. То, с чем мы сталкиваемся. Все это встает на пути наших истинных чувств.

— Наших с вами?

Он смотрит на меня, затем снова в блокнот. Говорит, обращаясь к бумаге:

— Юмор — средство обороны. Все нормально. Но оборона не всегда действенна. Вам следует знать…

Я встаю, беру куртку.

— Скажите что-нибудь. Не так уж важно, что именно. Это всего лишь слова…

Он показывает мне уже третий гроб. Мы начали с дорогих, красного дерева, шесть слоев лака, латунные ручки. А теперь стоим у простого белого гроба Он стучит по нему, чтобы показать, это, мол, не массив дерева. Его, мол, надо нести осторожно. Получаешь, мол, то, за что платишь. Снимает крышку, ее заело. Показывает, что внутри. Искусственный материал светло-серого цвета, свободно свисающий по периметру. Я снова спрашиваю: а дешевле ничего нет?

К этому распорядителю похорон меня направил священник. Потому что его офис — ближайший к церкви. Можно сэкономить на транспорте. Он хорошо пострижен, короткая бородка. На коже тонкий промасленный слой пота, нечто, что не превратится в капли. Уверен, ладони у него влажные, но я с ним за руку не здоровался. Он такой понимающий, руки положил одну на другую, выразил соболезнования. Говорил сдержанно: привык к скорби. Избегал вопросов типа: чем я могу вам помочь? Думаю, провожая меня к выходу, он не станет спрашивать: что-нибудь еще?

Здесь очень чисто, приглушенное освещение, галогеновые лампы на потолке направлены на топ-модели. Он потихоньку вытирает руки о штанину и затем снова их складывает.

— Конечно, я понимаю, приходится мыслить практически. Похороны сами по себе вещь практическая. Но я прошу вас подумать о памяти. Как вы помянете свою мать? Как вспомните этот последний день — день прощания? Придут члены вашей семьи, церковь украсится цветами. Разве не воспоминания мы хотим сохранить?

— Кремация, — говорю я ему.

Только что в голову пришло.

— Кремация. Мне, наверное, нужна такая… такой горшок?

— Урна.

— Но это ведь горшок, так? С крышкой и так далее.

Он явно хочет что-то сказать, но в итоге просто кивает. Подводит меня к стене с горшками. Белыми, черными и со скромными узорами.

Говорит, что гроб тоже нужен, дешевый, в котором ее сожгут.

28

Кладбище на склоне, мы стоим у безымянной могилы. Видно, где ее похоронят, в земле свежая яма. Идет дождь, на лужайке грязь. На священнике поверх сутаны целлофановая накидка. Он читает из Библии, из Ветхого Завета, точнее сказать не могу.

На Мартине два свитера и зеленый дождевик. На мне под курткой — костюм, коричневый, мятый, когда-то красивый. Она мне его купила, в нем я был и на крестинах Мартина. У героина есть один плюс: ты не толстеешь.

Пожимаю руку брату: не думал, что он придет. Улыбается Мартину. По крайней мере пытается, ему это нелегко дается.

И снова поворачиваемся к священнику, повествующему об Исаии.