— Чего?

— Наследство.

Улыбается.

— Да. Уверен. Пиво не очень дорого стоит…

Встает, идет к двери.

В окно я вижу, как он гладит Мартина по голове и уходит.

30

Бульдозер переезжает белый забор, трещат устоявшие доски. Медленно, оставляя в земле глубокий след, бульдозер едет по крошечной лужайке.

— Снос производится за счет покупателя исключительно из-за текущего состояния рынка, — говорит риелтор.

Вокруг стоят и смотрят рабочие. Наверняка не в первый раз, а все равно стоят и смотрят. Они его монстром называют. А зубья и ковш — клешней.

Бульдозер останавливается перед домом, медленно поднимает клешню. Слышен звук бьющегося стекла, когда клешня раскрывается и движется сквозь окна. Она поднимается — и одна из стен рушится. Виден обтрепанный ковер в гостиной, выцветшие красные цветы на оранжевом фоне.

От брата вернулись бумаги, подписанные. Я ничего не делал. Сказал адвокату, что брат от всего отказался; он попросил его адрес и послал бумаги.

Бульдозер застрял, он находится в той части дома, что служила спальней. Такой тяжелый, что провалился сквозь пол. Гнилое дерево, грязь. Гусеницы крутятся на полном ходу, из-под них летит земля, кусочки ковра, кусочки обоев.

31

После того как смылся Хенрик, мы нечасто видели нашу мать.

Она все прозакладывала или продала. Домой заявлялась с бутылкой рома или пятью бутылками крепкого пива.

И животом, который становился все больше.

Если из квартиры что-то пропадало, то навсегда. По утрам казалось, в доме побывали невидимые грузчики из фирмы по перевозке мебели.

Когда нам хотелось есть, мы знали, что найти ее можно в одном из трех кабаков.

И она давала нам двадцатку. Макрель в томатном соусе, черный хлеб.

В начале месяца некоторые из посетителей бара могли проявить щедрость.

Двадцатка там, двадцатка здесь.

Вечером мы лежали в кровати и представляли, что потолок — это гигантский телевизор. Воображали передачи. Что бы нам хотелось посмотреть. Много ночей подряд мы смотрели «Гонки „Пушечное ядро“ — 2».

Это лучшие воспоминания о брате. Как мы исчезали в нашем потолке, лежали, глядя на едущие по шоссе на полной скорости машины, практически слышали визг шин. Без сомнения, мы предпочли бы настоящий телевизор. С облегчением перестали бы общаться. И все же это лучшие воспоминания: лица, обращенные к потолку. Лучше, чем те, в которых он наступает мне на волосы и ссыт на грудь.

Потом у нас появился телевизор. Ник достал; никто не спрашивал, где он его добыл. И когда мать принесла домой видеомагнитофон, мы тоже ни о чем не спрашивали. И хотя она принесла его, чтобы доставить нам радость, не очень-то приятно было думать, что она раздвигала ноги в кабацком туалете, чтобы мы могли смотреть «Тома и Джерри», Брюса Ли или фильмы про ниндзя.

32

Автобус красный, на боку большими желтыми буквами написано: «Автобусы Эсбена». Мотор работает вхолостую, пока кто-то из воспитателей, просунув голову в переднюю дверь, не просит заглушить двигатель. Им надо еще детей пересчитать, сколько можно нюхать выхлопные газы. На другой стороне дороги припарковался «ситроен». Выходит родитель, обегает машину, вытаскивает чемодан, целует дочку в щечку с явным облегчением, что успели вовремя. Мартин держит меня за руку, крепко держит. Мы еще никогда так надолго не расставались. Будет весело, солнышко. И потом, всегда ведь можно позвонить. Говорю ему на ухо, чтобы никто не понял, что он волнуется. Побаивается.

— А если я захочу домой, ты приедешь?

— Если ты позвонишь и скажешь, что хочешь домой, я заберу тебя, солнышко.