— Какой смысл? Ни разу я не добился от вас такой рецензии, как мне нужно!

— Да, потому что вам нужно, чтобы моя колонка еженедельно источала елейные похвалы в адрес наших крупнейших рекламодателей и лопалась от толстых, жирных, многословных цитат! — вспылил обозреватель. — Я уже говорил вам: такое я кропать не согласен.

— А я, молодой человек, уже говорил вам, что вы плохо кончите. Надо реально смотреть на вещи.

Обозреватель, непочтительно хмыкнув, вернулся к своим романам.

Мистер Тодхантер распахнул дверцы большого книжного шкафа, где хранились присланные на рецензию книги, не подпадающие под разряд «беллетристика», но глаз его на сей раз не зажегся. Принадлежа к тем несчастным, кто вопреки доводам рассудка чувствует себя ответственным за всех попавших в беду или в стесненное положение, он всерьез расстроился из-за увольнения Огилви и затруднений, которые тому предстояли, и чувствовал, что обязан что-то предпринять.

— А кто уволил Огилви, Армстронг? — обратился он к Феррерсу.

Армстронг был новый управляющий «Объединенной периодики».

Феррерс, взявшийся было за синий карандаш, снова поднял глаза от статьи.

— Армстронг? О нет. В подобных вопросах его слово пока еще мало значит.

— Значит, лорд Феликсбурн?

Лорд Феликсбурн был владелец концерна.

— Нет. Это… Нет, пожалуй, мне не стоит об этом говорить. Но имейте в виду, дело грязное.

— А есть шанс, что следом уберут вас, Феррерс? — поинтересовался литературный обозреватель. — Знаете, я был бы рад, если б у нас наконец появился редактор, который не мешал бы мне хотя бы раз в месяц от души сказать, что дрянной роман плох.

— Разве я мешаю вам писать что хочется? По-моему, не мешаю.

— Нет, не мешаете! Вы просто вычеркиваете мои лучшие куски! — Обозреватель пересек кабинет, через плечо редактора заглянул в правку и с воплем отчаяния ткнул в нее пальцем. — Господи, вы что, выкинули и этот абзац?! Да за что, ради всего святого, за что? Это даже не резкость! Я только и сказал, что…

— Послушайте-ка, Тодхантер. Вот что тут у Байла написано: «Будь это первый роман мистера Фиркина, можно было бы найти оправдание потоку напыщенностей, приправленному штампами, словно крем комками, ибо это означало бы только одно: автор еще не дал себе труда подумать, как овладеть орудием своего ремесла; но это шестой роман мистера Фиркина, и к этой попытке автору следовало приступать, хотя бы овладев английской грамматикой. Что же касается остального, то если и кроется некий смысл под этим потоком слов, отыскать его мне, увы, не удалось. Хотелось бы, чтобы те из моих собратьев, кто, впечатлясь умением мистера Фиркина распространяться сколь угодно долго и все-таки ничего не сказать, расточал щедрые хвалы его ранним книгам, соблаговолили пояснить мне, чего ради этот роман написан. Или это секрет, известный только издателям мистера Фиркина?» И он еще говорит мне, что это не резкость! Ну скажите, как вы поступили бы на моем месте?

— Пожалуй, и правда чересчур откровенно… — с укором, смягченным виноватой улыбкой, признал мистер Тодхантер.

— О чем и речь! — И Феррерс размашисто украсил злополучный абзац еще двумя синими крестами.

Обозреватель, человек сильных страстей, в гневе притопнул ногой.

— Ну, знаете, Тодхантер! Уж вам бы следовало меня поддержать! Конечно, написано откровенно. А почему бы и нет, черт побери? Давно настала пора открыть миру глаза. Репутация Фиркина несусветно раздута. Писатель он никудышный. А все тошнотворно приторные рецензии на его книги публикуются только потому, что половине критиков лень продираться сквозь его писанину и они предпочитают отделаться похвалой, тогда как вторая половина считает по глупости, что неумеренная болтливость — признак гения, и не способна в полной мере оценить творца, который в книге в четыре раза короче выразит вдвое больше.