— Вы в этом уверены? — серьезно спросил мистер Тодхантер.

— Положительно уверен.

Священник пожал плечами:

— Ну, разговор ведь сугубо теоретический.

— Разумеется, — живо согласился мистер Тодхантер. — Тем не менее разве вам не кажется интересным, что из пяти высказавшихся четверо — за устранение, то есть за то, что я назвал негативным направлением, за принесение пользы путем изъятия зла, в противовес пополнению добра. Иными словами, за убийство. Что приводит нас туда, откуда мы начали, — к святости человеческой жизни.

Мистер Тодхантер налил себе еще портвейна и пустил графин по кругу. Дома его никто не ждал, и, следственно, он был волен сидеть за обеденным столом сколько ему вздумается; да и дам за столом в тот вечер не было, чтобы после портвейна присоединиться к ним. Графин обошел стол второй раз, и настроение у присутствующих заметно поднялось. Что может быть лучше, чем необременительно отвлеченная тема для разговора и хороший портвейн… и отсутствие нетерпеливых женщин за дверью тоже казалось благом.

— Отлично, — сказал Феррерс, — итак, чтобы разговор сделал полный круг, повторюсь: ценность человеческой жизни сильно преувеличена. И на этот раз попрошу каждого не согласного с этим пояснить мне, что это за святость такая в существовании алчного ростовщика, или шантажиста, или сифилитика, соблазняющего юных дев, или тупого чинуши, который в угоду вздорному хозяину выбрасывает на улицу приличных работящих людей, у которых на руках семьи… — Тут голос Феррерса неожиданно наполнился горечью. Он обвел взглядом сидящих за столом и взял себя в руки. — Да, если угодно, даже неизлечимо скорбного разумом… Итак, Джек?

— Вы хотите сказать, что назначите себя судьей жизни и смерти? — задал встречный вопрос священник.

— Отчего ж нет? Из меня получится весьма приличный судья.

— И цель ваша будет состоять в том, чтобы уничтожать людей, а не исправлять их?

— Если сочту, что исправить их невозможно.

— Значит, вы будете судить не только человека, но и самоё душу его, сколько добра содержится в ней, сколько зла?

Феррерса это нимало не испугало.

— Отчего ж нет? Это не так трудно, как вам кажется.

— Хотел бы я разделить вашу убежденность!

— Но не сможете, вероисповедание не дает. Вам приходится верить — или притворяться, что верите, — что души шантажистов, ростовщиков и соблазнителей исправимы. Я в это не верю. Но даже будь они исправимы, процесс стал бы слишком долгим и дорогостоящим, чтобы игра стоила свеч, если принять во внимание интересы всего общества.

— И вы по-прежнему думаете, что величайшее добро, которое человек способен сделать в том случае, который я привел, состоит в уничтожении источника зла? — вступил мистер Тодхантер со своей обычной серьезностью.

— Источника несчастья или несправедливости, — поправил Феррерс. — Меня не интересует абстрактное зло. Да, по-прежнему. По сути дела, я убежден в этом. Во всем, начиная с политической системы и кончая человеческим телом, надо сначала отсечь плохое, чтобы хорошее возросло. Приступишь к делу в обратном порядке, сведешь на нет всю работу. Вы согласны со мной, майор?

— Да, согласен. Да, полагаю, это суждение здравое.

— Полностью согласен, — кивнул чиновник.

Все посмотрели на мистера Читтервика. Тот покраснел.

— Да… боюсь, я тоже должен согласиться. Звучит мрачновато, но нам следует принимать вещи такими, как они есть, а не какими мы предпочли бы их видеть.