– Вполне.

– Кто бы оказался виноватым, Фронтан?

– Все мы. И я – в первую очередь.

Сулла пришпорил коня и помчался по краю песчаного берега. За ним понеслись Фронтан с двумястами всадников. С серебряным знаменем. В прекрасном вооружении (преторианская гвардия Суллы – предмет его особой гордости и особых забот.)

Все ближе, все ближе тот непонятный полководец из миража. Который тоже на коне. За которым тоже гвардия.

Да, это Сципион. Он самый. Самолично.

– Ты поразил меня! – кричит издали Сулла. Речь его дружелюбна. Лицо сияет. Одеяние его простое, солдатское. Нарочито солдатское. Так одевается только Сулла.

Сципион улыбается:

– Ты звал меня, и я решил прийти, полагая, что тебе веселее будет рядом со мной.

Сулла обрадовался. Совсем будто по-настоящему.

– Ты прав, – сказал он. – Я и впрямь хочу почаще видеть тебя. Нам о многом надо поговорить. Есть на чем отвести душу двум римлянам в эти дни.

Они спешились. Обнялись. Сулла пошел обниматься первый. И Сципиону неудобно было уклониться. Это расценили бы как откровенно недружелюбный акт по отношению к Сулле. А ему этого не хотелось бы…

– По нашему азиатскому обычаю, – пошутил Сулла, похлопывая Сципиона по спине. И тут же позавидовал молодости и крепости Сципиона: – Ты – крепыш, ты – красавец. Любимец женщин и желанный собеседник ученых мужей. Я рад, что ты здоров. И не просто здоров: ты пышешь здоровьем! Завидую тебе, о Сципион!

Им принесли складные походные скамьи. Каждый представил своих соратников. Сулла сказал:

– Очаровательная погода. Тихое море. Синее небо. Покой и вдохновение вокруг. Воистину пейзаж для поэтов. Воистину это мир для любви и дружбы.

Сципион полюбовался морским берегом. Мелким песком. Сероватым, розоватым и желтоватым в одно и то же время. Песок лежал между синим морем и зеленой травой. Пролег дорожкою в пятьдесят шагов. У самой дорожки бок о бок стояли Сципион и Сулла.

– Я удручен, – жаловался Сулла, – мне очень тяжко. Душа страдает. Не сплю ночей. Сон бежит от меня. И это все со дня гибели несчастного Фимбрия. Я подумал тогда: «Неужели мои братья идут против меня?» И еще подумал: «Может быть, это я иду против моих братьев?» Я тщательно исследовал свои мысли и свои действия. Я попытался уличить себя в малейшей бестактности по отношению к сенату. Разве я не проложил путь Цинне в консулы? Разве нарушил я законы республики? Разве не боролся я против тирании Мария? О Сципион, нет ничего хуже, когда один человек домогается всей полноты власти! Это противно человеческому естеству. – Голос Суллы звучал драматически, как в трагедиях Эсхила. – Я выступил против Митридата в полной уверенности, что за мною великий Рим. Я надеялся. Я должен был надеяться. А как же иначе я мог воевать в Греции и Малой Азии и побеждать? На берегах Геллеспонта я чувствовал дыхание сената. Потому что действовал в интересах Рима. Я ничего не приобрел для себя. Терял только здоровье. У меня прибавилось седины. А ведь мог бы сидеть у себя на вилле и читать афинских философов. Эти чудаки порой наводят на прекрасные мысли. Они способны доставить удовольствие, если не очень морочишь ими себе голову. Да, да! Я мог бы нянчить своих детей, а не бороздить моря и купаться в пыли военных дорог. И как мог предположить я… – Сулла достал платок и вытер им губы, глаза. Голос его дрогнул, и Сципиону показалось, что Сулла вот-вот зарыдает. – И как я мог подумать, что, прибыв к себе на родину, увижу прямо перед собою пятнадцать римских полководцев, готовых вступить со мной врукопашную?! Я и сейчас не верю своим глазам. Я не верю своим ушам.