— Взять, — сказала Глиф, протягивая Тине узелок. — Владеть, обо-га-щать… ся!

Тина осторожно взяла из рук «Дюймовочка» что-то твердое, укутанное в крошечный кусочек тонкого шелка, и сама не заметила, как на ее ладони оказался огромный чудной огранки бриллиант. Просто шелковинка вдруг распустилась, и камень открылся восхищенному взору Тины. Он был огромен — едва ли не больше лучших из камней, украшавших руки и грудь княгини, — и дивно прозрачен. Свет свечи играл и дробился в его многочисленных гранях.

— Ух!

— Да! — гордо сообщила Глиф. — Красиво, дорого, твой.

А голоса за дверью приближались. Медленно, но неотвратимо. Скорее всего, Адель уже сейчас была бы здесь, но ее задержал разговор с Сандером Керстом. Его голос Тина уже узнала.

— Это мне?

— Да. Три. Помнить? Обещать, я, богатство. Вот.

— А раз?

— Раз?

— Первое.

— А! Один.

— Да.

— Мужчина. Меч. Он не он. Лицо!

— Не понимаю, — нахмурилась Тина.

— Не есть быть то, видеть что, все есть… — Тирада далась Глиф с огромным напряжением сил.

— Выдает себя за другого? — предположила Тина.

— Да. Верно, точно. Лицо. Чужой!

— Чужое лицо?

— Да!

— Кто?

— Видела. Раньше. Герой! Меч. Воин. Страх. Кровь!

— Он воин?

— Солдат.

— Герой? Полководец? — пыталась нащупать нить разговора Тина.

— Так. Правильно. Точно. Верно. Кликать, называть, граф.

— Его называли графом?

— Так есть. Граф. Кликать, обзывать.

— Этот? — кивнула на дверь Тина, обмирая от открывшейся ей тайны.

— Нет, — качнула головкой девочка. — Тот! — указала она вниз.

«Ди Крей!»

— Черноволосый?

— Черн… Нет. Рыж… ий.

— Что?! — не поверила своим ушам Тина.

— Тайна, — развела руками девочка. — Один, богатство — три. Два. Помогать. Я большой. Много силы. Попросить. Сделать. Прячь!

Приказ поступил на редкость своевременно. Дверь как раз начала открываться, когда Тина спрятала девочку и бриллиант под одеялом и притворилась спящей, откинувшись на подушку и смежив веки.

4

— Ночь темна… — Ремт лег на кровать и «отпустил плоть». Теперь в рукавах сюртука и в пространстве выше жесткого воротника сорочки клубился мрак.

— Наверное, оттого она и называется ночь… — меланхолично откликнулся ди Крей. Он тоже лежал в постели, но, в отличие от Ремта, разделся и залез под одеяло.

— А вы, Виктор, стало быть, из Решта или Кхора, я угадал?

— Решт? — нахмурился ди Крей, пытаясь сообразить, откуда взялось такое странное предположение. — Кхор? С чего вы взяли? Я…

Он хотел заметить, что даже не бывал в тех краях, но вынужден был признать, что ошибался. Сейчас он отчетливо вспомнил те места и даже земли, лежащие еще дальше к западу и северу.

— Вы сказали фразу, какую мог бы, забывшись, сказать человек, говорящий на кхоранском языке, — объяснил Ремт своим обычным, несколько «расслабленным» тоном. — Насколько я знаю, это один из немногих языков, где слова «ночь» и «тьма» — суть однокоренные.