Корделия забрала у журналистки вещи и небрежно протянула ей меню обслуживания в номерах.

– Ты, наверное, умираешь с голоду?

– Ты цены видела? Если ты думаешь, что на зарплату журналистки можно себе позволить услуги пятизвездочного отеля… – забеспокоилась Дженис.

– Ну да, заоблачные, но «Биг Фарма» угощает… Я пообещала брату тратить их деньги только на нашу миссию, так что предлагаю взяться за работу сразу после ужина.

Корделия взяла трубку бакелитового телефона, красовавшегося на прикроватной тумбочке, и сделала заказ.

Дженис неспешно приняла ванну. Корделия тем временем впустила метрдотеля, который привез их ужин, и расплатилась наличными, оставив щедрые чаевые.

Дженис села за стол в халате. За едой они болтали о жизни вне «Группы», об отношениях – как о мимолетных, так и о тех, что значили для них больше других. Корделия расспрашивала подругу о жизни в Тель-Авиве, о том, как она проводит свободное время. Дженис описала свой дом в районе Флорентин, рассказала о драгоценной, хоть и буйной дружбе с Давидом, с которым они делили кров и с которым она так любила перешучиваться и ругаться. Упомянула Эфрона – когда они сдают номер, он просто невыносим, и все же это лучший главный редактор в мире, требовательный, но с золотым сердцем. Говорить об Эфроне и не думать о Ноа было невозможно. А говорить о Ноа без слез на глазах – невозможно вдвойне. Журналистка перехватила инициативу и осыпала Корделию вопросами: почему она уехала из Мадрида, на что похожи будни экспатки, как так вышло, что она устроилась в агентство кибербезопасности, всегда ли они с Диего были так близки, каким было их детство в Испании? Ей так хотелось, чтобы у нее тоже был брат или сестра…

Поток вопросов вызвал у Корделии улыбку. Она прикрыла рот Дженис рукой, чтобы та дала ей возможность ответить.

– Лето мы всегда проводили у бабушки с дедушкой. Папа с мамой работали как проклятые, чтобы сводить концы с концами. Они боялись, что мало внимания уделяют нашему воспитанию и компенсировали свое отсутствие чрезмерной строгостью. Отец делал мне поблажки, и я могла веревки из него вить, а вот Диего приходилось нелегко. В Кордове другое дело, там мы были свободны. Диего рос позитивным и открытым мальчиком, но сдержанным, как наш отец. Он очень рано понял, что есть добро и зло, и этим сильно отличался от сверстников. Как-то он сломал руку, балуясь на лестнице в амбаре, но не проронил ни слезинки, хотя больно ему было ужасно, зато когда наш дед забил дряхлую корову, которая уже на ногах не стояла, Диего ревел белугой. Я сдружилась с деревенской ребятней и играла с ними целыми днями, а Диего предпочитал держаться наособицу. Однажды моя бабушка купила старый компьютер, объяснив своему мужу, который не понимал, зачем он нужен, что с его помощью можно делать покупки не выходя из дому. Для деда это было загадкой: для него весь смысл шопинга был в возможности прокатить жену на своей чудесной машине, которую он любил почти так же нежно, как ее. Диего был зачарован тем, что можно сделать с помощью клавиатуры. Через сеть он и открылся миру. Сначала его заинтриговали элементы HTML, стоящие за сайтами, на которые он заходил. Он объяснял мне, что это новый язык, куда полезнее немецкого, который его заставляют учить в школе. И уговаривал меня тоже его освоить, объясняя, что так мы сможем общаться втайне от всех. Вскоре изучение программирования дало нам возможность обойти запреты. Оказалось, что свобода в наших руках, – нужно только знать, на какие клавиши нажимать. Благодаря Диего я научилась кодить, это он меня заразил. Мы с ним записались на курсы информатики. Но в лицее запрещали устанавливать что-либо на компьютеры, да и доступ в интернет был ограничен. Диего нашел способ с этим справиться: он установил прокси, чтобы перенаправить трафик через другой сервер. Теперь мы могли лазать где угодно. Это хулиганство изменило нашу жизнь.